Книга Иранская турбулентность, страница 98 – Ирина Дегтярева

— На тот момент нереально было что-то менять. Снова переезжать, — он пожал плечами. — Я потерял связь с Центром, меня разыскивали. Допустим, мне удалось бы исхитриться, раздобыть новые документы… Не знаю. Я чувствовал, что у меня на хвосте САВАК. После ликвидации того немца. У них толковые парни работали в контрразведке. И сейчас работают, ты не обольщайся. Моссадовская школа.

— А что пограничники? Как они отнеслись к твоему появлению?

— Из Ирана в тот период бежали многие. У пограничников был переводчик. Только мне это не помогло. Меняарестовали как шпиона. Сколько я не твердил, чтобы вызвали товарища Карпова, без толку. Били, убеждали признаться, что я вражеский лазутчик, что меня особенно раздражало. Короче, отправился я по этапу.

— Ты шутишь? — не мог поверить Фардин.

— Какие уж тут шутки. Мне удалось передать записку на волю. Парень честный попался, отправил письмо по адресу, которым меня снабдили для подобных ситуаций. Меня освободили через год. А уж после я приехал в Баку, устроился на завод, получил комнату, а потом и квартиру на Камо. Выправили документы, дали паспорт политического эмигранта. По нему меня обеспечили жильем, имел я и другие льготы. Но в то же время паспорт был как клеймо. Если выезжал в другой город, надо было получать разрешение, а по прибытии и убытии — регистрироваться и выписываться. Чего ты испугался? Тебе это не грозит. Я имею в виду лагерь, тюрьму. Разве что в Иране. Там теперь жизнь напоминает тридцать восьмой год в Советском Союзе.

— А что потом? — Фардин и в самом деле напрягся. — Как ты жил дальше?

— Кстати, судя по всему, дело идет к распаду СССР, — дед не ответил на вопрос, словно и не слышал его. — Видишь, что творится. Сосед идет на соседа, брат на брата. Подогреваются националистические настроения извне. Дали слабину, полезли изо всех щелей диссиденты, эмиссары. В Азербайджане турки, да и американцы. Конец стране. Куда мы катимся? — он закурил.

Фардин смотрел на его крупные руки, узловатые, натруженные. Ему хотелось обнять деда, но у них в семье разве что бабушка иногда могла проявлять телячьи нежности.

— Спрашиваешь, как жил? Как обыкновенный советский человек. Никто не знал о моих государственных наградах, которые мне вернули, вернее, вручили, поскольку в Иране я знал о награждении, но орденов не видел. Получил и спрятал их подальше… Женился…

— А бабушка? Она же ведь тоже персиянка. Как она оказалась в России?

— Я встретился с ней в Ашхабаде, когда ездил туда в командировку. Ее вывезли из Ирана девочкой, младенцем в тысяча девятьсот двадцатом году, когда была первая волна эмиграции. Революция в России взбудоражила многих интеллигентов в Иране. Ее отец работал учителем. Вступил в только созданную компартию, в одну из разрозненных ячеек. Его направили в Союз, чтобы перенять опыт. А в Союзе приняли за шпиона. Как и меня. Он селв тюрьму, и его жену посадили. Детей распихали по детдомам. Выпустили сначала мать. Она забрала детей из детдомов. Один сын к тому времени умер. А твоя бабушка выжила. Училась в Интердоме в Иваново. Там была хорошая школа-интернат для детей политэмигрантов. Вот и все, о чем тебе стоило бы знать. — Фараз провел ладонью по скатерти с вышитыми по углам петушками. — С собой ты ничего не сможешь взять, а воспоминания не возбраняется. Ими я жил и живу до сих пор. Я люблю Иран, мучительно… Это как занозу вытаскивать, больно, но приносит облегчение и удовлетворение. Завидую, что ты едешь туда, — он похлопал Фардина по плечу, что было немыслимым проявлением нежности, встал, прошелся по террасе, пол скрипел, от его шагов вибрировали доски, и на плите из-за этого подпрыгивал и дребезжал чайник. — Я хотел бы вернуться на Родину, увидеть родных, если кто-то еще жив и не проклял меня.