Книга Украденное братство, страница 91 – Павел Гнесюк

Осталось семеро. Семь жизней — семь имён, семь судеб, семь семей, ждущих писем, они, возможно, никогда не придут, — против целого штурмового отряда российских войск, который, судя по чётким командам на русском, по тактике обхода, по дисциплине огня, приближался с юга, методично зачищая квартал, как хирург удаляет гангрену — без жалости, но и без злобы, просто потому что так надо.

— Вперёд! — Скомандовал Микола, и в этом слове не было ни пафоса, ни героизма — только усталая решимость тех, кто понимает: стоять на месте — значит умереть.

Они рванули из-за укрытия, пригибаясь, перебегая от одного обломка к другому, спрятались за остовом сгоревшего «Запорожца». Русские воевали умело и расчётливо, Комбат, оставшийся только с шестью проверенными бойцами, подумал в чем же заключается ярость и уверенность русских солдат. Тем не менее группа Миколы укрыласьза перевёрнутой бетонной плитой, затем за обугленным стволом дерева, когда-то дарующее тень детям во дворе во время жаркого лета.

Они, прикрывая друг друга отстреливались короткими, экономными очередями, будто каждая пуля была последней. Каждый метр давался кровью — не своей, пока что, но будто бы сама земля под ногами кричала: «Не успеете! Не успеете!» — и в этом крике слышался голос всех тех, кто уже пал здесь, чьи кости лежали под пеплом, чьи имена стёрлись с памятников, чьи матери до сих пор ждут у окна. Миколе пришла мысль, может разом покончить со всем этим, со своей поганой жизнью, скинуть бронежилет, выйти из-за укрытия и подставить грудь под пули, дарующее смерть и этим облегчить свою душу.

— Быстрее! — Закричал боец с позывным Сокил, уже почти добежавший до стены теплового пункта, его лицо было перекошено от адреналина, глаза горели лихорадочным огнём. В тот же миг — резкая, змеиная очередь, будто сама смерть выстрелила из засады. Пули вспороли ему ноги, как тряпичные куклы. Бедро разорвало в клочья, колено превратилось в кровавую кашу, голень — в обломки костей и мяса. Он упал, не вскрикнув — только глухой стон вырвался из груди, будто душа пыталась вырваться наружу, — и, корчась в пыли, сжимал автомат, будто тот мог спасти его от боли, от страха, от неминуемого конца.

— Мы его не дотащим! — Вырвалось у Вакулы, и в этом крике не было жестокости — только горькая, ледяная правда боя, где милосердие иногда принимает форму выстрела.

Прежде чем Микола успел что-то сказать, прежде чем кто-то из бойцов даже осознал, что происходит, Вакула скинул с раненого каску — будто прощаясь, либо возвращая ему человеческое лицо перед последним мгновением, — и одним точным, без дрожи, выстрелом в упор прострелил ему голову. Звук был глухой, почти домашний — как хлопок двери.

От такой жестокости, такой ледяной, почти механической решимости Миколу передёрнуло, как от удара током. Он знал, в бою такое случается. Он сам год назад получил доклад, как десантник его батальона застрелил в спину раненого, захотевшего сдаться в плен. Видеть своими глазами фактическое убийство совершаемое старшим группы, с кем ещё вчера делил с последнюю фляжку горилки, было жутко и мерзко.

Ещё вчера Сокил рассказывал о своей дочери, начавшей учится в первом классе, пел под гитарустарые украинские песни у костра, а сегодня хладнокровно застрелен свои командиром. Для Миколы это было словно получить нож в спину не от врага, а от собственной совести, от той части души, что ещё верила, человек может остаться человеком даже в аду.