Книга Украденное братство, страница 90 – Павел Гнесюк

— Всем на выход! Сейчас рванёт!

Через звон в ушах до Миколы дошло, что если огонь доберётся до боекомплекта в заднем отсеке он взорвется. Микола, задыхаясь, вытолкнул ближайшего бойца к люку, Вакула уже вылезал первым, помогая другим. БМП дрожала, как раненый зверь, из-под брони выползал чёрный дым, смешанный с искрами. В этот момент, когда казалось, что всё кончено, — вдалеке, за руинами, прогремел мощный залп «Града».

— Может русские вели огонь по своим же? — Подумал Микола. — Нет, возможно это какой-то сигнал?

Понимание происходящего притупилось, он знал только одно, ему нужно выжить. Потому что батальон всё ещё где-то там, что Анатолий, возможно, ждёт. Это только один бой, война не закончена — она только вступает в новую фазу. Пока его сердце бьётся — идти надо вперёд.

За оставшейся единственной стеной от разрушенного до основания теплового пункта, застыл брошенный почерневший и едва державшийся на куче обломков бетона и арматуры армейский внедорожник, словно последний дряхлый защитник бастиона. Один из бойцов Вакулы вдруг замер, прижавшись к земле, и прошипел сквозь зубы, будто боялся, что даже тихая речь может выдать их позицию

— Там… «Хаммер»! — Прошептал боец с позывным Ласточка.

Слово прозвучало не как констатация, а как молитва — короткая, отчаянная, почти языческая, будто он увидел не машину, а спасительный плот посреди океана огня. Микола, приподняв голову из-за обломка кирпичной кладки, щурясь сквозь завесу дыма, пыли и пота, стекающего по вискам, всмотрелся в указанное место — и сердце его на миг замерло, будто почуяло шанс. Да, это был он — американский броневик Humvee, когда-то гордость украинских националистических батальонов, символ западной поддержки и воинствующей риторики Киева.

Теперь брошенный, изуродованный, с разбитыми фарами, измятым капотом и вырванным запасным колесом, но, судя по целостности шасси и отсутствию следов прямого попадания, ещё на ходу, ещё способный нести в себе надежду — пусть и хрупкую, как трещина в остеклении окна передней водительскойдвери. Очевидно, дезертиры, спасаясь бегством от наступающих российских подразделений, бросили его здесь, в надежде, что враг не заметит эту жалкую реликвию чужой войны, затерявшуюся среди руин собственной земли.

— Если планшет заведётся — вырвемся! — Коротко сказал Вакула, уже отстёгивая ремень разгрузки, где висели магазины, гранаты, из карманов торчали обрывки личных вещей — фотография дочери, обгоревший уголок письма от жены, кусок чёрного хлеба в целлофане. Его голос был спокоен, почти ледяной, лишённый эмоций, как у хирурга перед разрезом.

В его глазах, глубоко запавших от усталости и бессонницы, мелькнула та самая искра — не надежды, нет, не той сладкой иллюзии, что всё наладится, а расчёта, холодного, трезвого, выстраданного в десятках боёв: расчёта на то, что ещё можно выжить, если действовать быстро, жёстко, без сантиментов, без колебаний, без того проклятого «а вдруг» — потому что в этом аду «вдруг» убивает быстрее, чем пуля.

Микола кивнул, не говоря ни слова, а что ещё оставалось? Они уже потеряли троих: один — от прямого попадания мины под БМП, когда взрыв разорвал машину пополам, как консервную банку, и разметал тела по двору, будто кто-то рассыпал кости домино. Двое погибли при отходе из-под обстрела, когда враг, занял высоту на развалинах одного из городских зданий. На них обрушился шквальный огонь из РПГ и крупнокалиберного пулемёта «Утёс», превратив улицу в ад из свинца и пламени.