Онлайн книга «Цепная реакция»
|
Медленным шагом площадь пересекали двое не очень старых мужчин, увлеченных беседой друг с другом: один — долговязый, в длинном кожаном пальто, с усами в пол-лица à la Ницше; другой — благообразный, полный, с аккуратными седыми усиками записного соблазнителя, в берете и с тростью. —Нет, нет и нет, дорогой Зиберт, — говорил тот, что в берете, прихватив собеседника за рукав, — не могу с вами согласиться. Вся культура Древней Греции была антропоцентричной. Человек — вот мерило Вселенной. В человеке отражена сущность мироздания, не так ли? Возьмите Праксителя — его Гермеса с младенцем Дионисом. Или того же Дорифора. Совершенство человеческого тела, эмоциональная сдержанность — разве это не поиск идеального человека? Разве не Бога ищут они в себе? —Так ведь вы говорите о классической Греции с ее наивным стремлением постичь Божественное в Человеке — чего в нем никогда не присутствовало, — отвечал Зиберт. — Это у них гордыня и глупость, вот что я вам скажу, дружище Леве. При чем здесь эти мускулы, ягодицы, половые органы? Ничего Божественного в нашем бренном теле нет. Вот если бы бе́лки обладали человеческим разумом или, скажем, обезьяны, так они, надо полагать, тоже стали бы искать отражение высшей силы в анатомии своих тел? Да и чем, в сущности, ваш этот Поликтет с Дорифором, которого, кстати, никто не видел, или даже Пракситель отличаются от Торака и Брекера? Та же отстраненность от действительности — Меченосец, Факелоносец, — те же позы, загадочные улыбки. Классика. А вы посмотрите на эллинизм! Тоже Греция. А сколько экспрессии! —Да где же? Конечно, появился сюжет. Конечно, изменилось мировоззрение — из спокойно-созерцательного оно стало драматичным. Но эмоционально-то, имманентно оно осталось прежним. Вспомните того же Лессинга, его рассуждения о крике боли Лаокоона. В минуту предельного физического страдания лицо Лаокоона не теряет мужественности, величия духа,черты его не обезображены гримасой боли. О ней мы знаем только по мучительно сведенному животу. Даже в трагедии греки остались верны себе! Нет, и в эллинистическую эпоху они не изменили принципу калокагатии, мне это импонирует. Я знаю о вашей любви к римской культуре, но в ней, увы, мало гуманизма. —Правильно. Потому что Рим всегда был озабочен вели- чием и силой человеческой личности — без всяких там отвлеченных рефлексий вокруг религии, гуманизма. Пришел, увидел, победил. Это трудно понять расам, живущим в диких странах, и тем, кто изнежен утонченной чувствительностью. Калокагатия, говорите? Какой в ней прок? —Все-таки, как я погляжу, Дитрих, лекции Джона Рескина не прошли для вас даром. А ведь он был чрезмерный англофил. На перекрестке Данцгерштрассе и Шёнхаузераллее они остановились и стали прощаться. —Поверьте, Дитрих, несмотря на печальные обстоятельства, это Рождество в вашем гостеприимном доме было для меня одним из лучших в жизни, — заверил Леве, тряся руку Зиберта. — Столько мыслей, столько воспоминаний!.. А ведь мы с вами прожили преинтереснейшую жизнь, а? —Да, есть, что вспомнить, — кивнул Зиберт. — Приятно, что годы нашей работы в Институте физики не прошли для вас даром. Я искренне жалел о вашем отъезде из Германии. Не в доб- рый час вы приехали сюда, Эрик, не в добрый час. —Я никогда не отказывался от германского паспорта. Просто согласился преподавать в Цюрихе. А теперь вот проблемы с поместьем отца… |