Книга Цепная реакция, страница 6 – Дмитрий Поляков-Катин

Он вымотался. Ему нужен был отдых.

По расчищенной от снега дорожке Гарри Гопкинс медленно катил коляску с сидящим в ней Рузвельтом, укутанным в шерстяное пончо. Холодное солнце тускло просвечивало сквозь пе- лену непогоды. На поляне неприкаянно застыли обмотанные пестрыми гирляндами елки. Ветра не было. С небес тихо спускались влажные хлопья.

—Свежесть, Гарри, — сказал Рузвельт, подняв подбородок. — Какая свежесть.

Навстречу попался чернокожий уборщик. Рузвельт пожал ему руку:

—Привет, Микки. Как супруга, еще не родила?

—Нет, мистер президент. Ждем со дня на день.

Свернули на заснеженную тропку и, обогнув конюшни, вы- шли на холм, с которого открывался просторный вид на Гудзон. Там остановились. Рузвельт снял шляпу и, закрыв глаза, сделал глубокий вдох. Потом он спросил:

—Что скажете, Гарри?

—По мне, так этот Гровс — большая шельма. Возомнил себя спасителем нации. Выкинул Силарда, как будто это он первым пришел к идее разработки ядерного деления. Но вынужден признать, свое дело он знает.

—Немцы, немцы… они постоянно бубнят о Wunderwaffe… Что там говорил Гровс про своих физиков? Дорогостоящее сборище идиотов и кретинов? В этой сентенции я бы акцентировал слово «дорогостоящее».

Гопкинс сел на скамейку рядом. Посмотрел на профиль Рузвельта. За годы сотрудничества с ним он так и не узнал этого человека. Решения президента почти всегда были энергичны и не- предсказуемы.

—Я не предполагал, чтоположение столь безрадостное. А генерал прав. Нам нужна их бомба. Как говорится, а la guerre comme à la guerre. В драке все средства хороши. Станем охотиться за немецкими физиками.

—Да, но вы запретили контакты с людьми Гиммлера. — Гопкинс закурил, затянулся и механически разогнал ладонью дым от сигареты. — А урановый проект в Германии контролирует СС.

—Вы о Касабланке? Помилуйте, на войне многие решения устраивают до того, как бывают приняты… Да и когда это было, Гарри?

Помолчав, Рузвельт сказал:

—Наверное, надо встретиться с Донованом.

Берлинский холод — каменный холод: прусский обожженный кирпич, «кошачьи головы» булыжников, «свиные брюхи» шарлоттенбургских тротуарных плит из силезского гранита, отполированная миллионами ног базальтовая брусчатка, чередующаяся с бетонной фридрихштадтской плиткой, — всё выкрашено толстым слоем инея, всё веет безнадежным оцепенением. Холод камня зимой 45-го года смешивался с холодом отчаяния, нависшего над берлинцами тяжелой грозовой тучей. Несмотря на льющиеся из радиорепродукторов бравурные комментарии доктора Геббельса, ощущение надвигающейся катастрофы становилось все очевидней. В самом воздухе, пропитанном мокрой ледяной пылью, трепетало нечто такое, что гасило даже проблеск надежды на светлое будущее.

Впрочем, наступление в Арденнах обеспечило всплеск патриотического энтузиазма. Все только и говорили о внезапном прорыве линии обороны англо-американских союзников в Бельгии 5-й танковой армией генерала фон Мантейфеля и 6-й танковой армией СС обергруппенфюрера Дитриха; с уст не сходили имена фельдмаршала Моделя, оберштурмбаннфюрера Пайпера и, конечно, непобедимого Отто Скорцени, который, переодевшись в американскую военную форму, первым ворвался вглубь территории противника. Поговаривали, что уже окружена 1-я полевая армия США, что она даже и вовсе уничтожена после применения нервно-паралитического газа, что в рукаве у фюрера секретное «оружие возмездия», от которого нет спасения, и оттого-то он так спокоен и непреклонен, что знает, чем отплатить врагу, и что по нынешним временам самый практичный подарок к Рождеству — хороший дубовый гроб.