Книга Цепная реакция, страница 39 – Дмитрий Поляков-Катин

—А ты дыши ртом, — холодно отреагировал Гесслиц. — Надо было вовремя идти на пенсию, а не выстраивать карьеру перед отправкой на тот свет.

—Задним умом мы все шахматисты. Что, в Берлине преступность уже кончилась? — Он сдавленно чихнул в скомканный, грязный платок и обессиленно пробормотал: — Не у того ли покойника подхватил я эту простуду? Интересно, если тот физик болел гриппом, я мог от него заразиться?

—От жмурика?

—Ну, бациллы всякие, например. В воздухе. Я нагибался. Кто его знает?

—Угу, главное, чтобы он не болел сифилисом. А то ведь ты нагибался, я сам видел.

—Да иди ты. Тебя-то вон, бегемота, никакая зараза не берет.

—Проводи дезинфекцию. Водка, шнапс.

—А сердце? Э-э. В моем возрасте пора начинать думать, что делаешь. Кабы не Эмма, даже не знаю, где бы я был сейчас. С такими, как ты, очень легко превратиться в горького пьяницу.Или того хуже.

—Что ты имеешь в виду — того хуже?

—Ну, не знаю… — растерянно отмахнулся Кубек. — Чего-нибудь еще похуже.

—Проституцией, что ли, бы занялся? — хмыкнул Гесслиц. — Не, у нас в СС такое не разрешается. Пить — изволь, но торговать телом… Да и кто бы позарился? Вот в двадцать седьмом…

—Угомонись, остряк. Не смешно. Эмма отвадила меня от бутылки. Теперь — только пиво. Она у меня, знаешь, какая. Вот наломаешься за день, дерьма нахлебаешься, только о том и думаешь, что дома тебя ждет добрая женушка с парой горячих креблей в духовке. А если повезет, так и с мясом. Ну, или хотя бы с джемом. Она у меня хозяйств…

Спохватившись, Кубек прикусил язык. Ему стало стыдно от- того, что он беззастенчиво нахваливал свою Эмму, забыв, что полгода назад жену Гесслица случайно застрелили на улице охранники разгребавших завалы военнопленных. Оставшийся один, Гесслиц так и не оправился от этой потери.

—Идем скорее на улицу, — сказал Кубек смущенно. — Курить смерть как хочется.

Они медленно спускались по широкой мраморной лестнице. Их то и дело обгоняли сотрудники Управления с каким-то общим для всех выражением суровой озабоченности. В воздухе витал характерный для таких мест пыльный запах казенного присутствия.

На площадке второго этажа Гесслиц остановился.

—Иди, Конрад, — сказал он Кубеку. — Я тебя догоню. Загляну в сортир.

Взгляд его был устремлен вглубь коридора, по которому, то задирая голову на очередную дверь, то подслеповато глядя в бумажку, которую держал в руке вместе со шляпой, с растерянным видом блуждал не кто иной, как Дитрих Зиберт собственной персоной. Вот он недоуменно покачал головой, спросил что-то у пробегавшей мимо стенографистки со словарем Габельсбергера под мышкой, опять сунулся в бумажку, сделал несколько неуверенных шагов. Вот он увидел Гесслица и, ошеломленный, разинув от неожиданности рот, замер на месте. Гесслиц отрицательно мотнул головой, глазами указал на дверь, ведущую к запасному выходу, и первым вошел в нее. Спустя несколько секунд за ним последовал Зиберт. Гесслиц смерил его тяжелым взглядом.

—Хочу вас предостеречь от рокового заблуждения, доктор: здесь не то место, где выдают индульгенцию за чистосердечное признание, — заметил он сурово.

—Ничего подобного, — вскинулся Зиберт, — я тут совсемне за этим, как вы изволили выразиться… Меня вызвали. Вот, видите, повестка? Меня вызвали к какому-то Шольцу. — Он посмотрел в бумажку. — Да, штурмбаннфюреру Шольцу. Кто это такой? Зачем он меня вызвал?