Книга Калашников, страница 41 – Альберто Васкес-Фигероа

– Но тех, за кем мы охотимся, нельзя назвать людьми, старик. Они бесчеловечны.

– Я знаю, поэтому даже задним глазом слежу.

– Уже заметил!

– Чёртов белый!

– Посмотри-ка на этого зверя… – с восхищением указал Роман Бала Негра. – У него, наверное, килограммов сто бивней. В такие моменты я не могу не скучать по старым временам.

– Нам пришлось бы убить тысячу таких, чтобы заработать десять миллионов евро, так что хватит ностальгировать.

Они продолжали наблюдать за животными, пока не увидели, как далеко-далеко пролетел старый вертолёт зеленоватого цвета.

– Похоже, сегодня суббота… – заметил следопыт.

– И похоже, этот вонючий ублюдок намерен получить свои деньги.

– Ну, тем лучше!

С наступлением темноты они легли спать, не разводя костра и не ужиная, положив головы на рюкзаки, глядя на миллионы звёзд, рассыпавшихся по безоблачному небу, наполняя уши тысячью звуками саванны и вдыхая её бесконечные ароматы, оживающие с наступлением ночи.

Они, несомненно, были счастливы быть здесь; уставшими от дня; среди животных, окружавших их, и в одиночестве в самом неизведанном и далёком уголке Африки, хотя и не знали, вернутся ли они домой живыми.

Они спали крепко, а когда проснулись, сова, всю ночь призывавшая свою пару, наконец заснула, дневные птицы начинали неуверенно щебетать в рощице окуме, а импалы и газели уже щипали влажную траву.

Солнце ещё не успело осветить кроны бурых акаций и бросить первый луч на спины носорогов, но серые оттенки уже позволяли гадать, какие цвета будут господствовать в пейзаже, и среди этих серых тонов выделялись первые жирафы, неуклюже покачиваясь, направлявшиеся к заводи, чтобы напиться.

Роман Бала Негра закутался в свой дождевик и пальцем собрал иней, осевший на гладкой каменной плите.

Цветы, деревья и животные – всё, что всегда было его миром, – пробуждались к новому дню, и, на его взгляд, не было серых оттенков прекраснее, спокойствия глубже и даже красок ярче, чем в тот короткий миг, когда первые солнечные лучи скользили по саванне, и даже звери двигались более изящно, почти замедленно, словно всё ещё сонные, а может, просто расслабленные спокойной ночью, пока дневная жара не натянет их нервы, и опасность не заставит их снова быть наготове.

Наступал рассвет в Африке, и были те, кто хотел, чтобы эти рассветы были другими: чтобы они пробуждали не только зверей и усыпляли сов, но и знаменовали начало шума и машин; суеты и прогресса; миллионов людей, трудящихся, как муравьи, над и под землёй, как в Европе, как в Америке, как во всём остальном мире, где больше не оставалось свободного места для зебр и жирафов, слонов и газелей, тяжёлых носорогов и хрупких импал.

На восьмой день они отправились к одному из пунктов «снабжения», которые подготовили с помощью вертолета, с благодарностью приняв чистую одежду, сухие ботинки и обильную еду.

Для людей, привыкших жить под дождем и спать в грязи, возможность снять с себя все, что они носили на протяжении недели, вымыться в теплой лагуне и вытереться настоящим полотенцем, не пахнущим сыростью, была удовольствием, сравнимым с проживанием в пятизвездочном отеле.

Они собрали все, что принесли с собой, включая пустые консервные банки, которые никогда не выбрасывали и не закапывали, чтобы не оставить ни малейшего следа. Все это они сложили в промасленный мешок, который по-прежнему вонял львиными мочами и молотым перцем, спрятали в том же месте, будучи уверенными, что ни люди, ни звери его не найдут, и приготовились пообедать в тени акации.