Книга Ситцев капкан, страница 149 – Алексей Небоходов

Лиза чувствовала, как горло сужается, как в ноздри бьёт запах – мыло, пот и что-то ещё, неуловимое. Тошнота подступала, но она держалась, зная: рвота всё начнёт сначала.

Он говорил, как надо целовать. Иногда хвалил коротким «молодец», иногда требовал ускориться.

Он не торопился, но вдруг резко подался вперёд, и Лиза ощутила, как его плоть задевает небо, корень языка, вызывая почти боль. Она вздрогнула, но не вырвалась; подбородок намок, слюна стекала по шее, слипала волосы. Он замер, лишь сильнее сжал затылок, и Лиза поняла в этом холодном оцепенении, что сейчас будет.

Сначала – ничего: только тяжёлое дыхание в её макушку, напряжение всего его тела, будто он сдерживал крик. Потом – изнутри, из самого его естества – хлынуло тёплое, солёное, неожиданно обильное. Она закашлялась, но он держал крепко, и теперь это был не человек, а часть её собственной глотки. Тошнота подкатила – жгучая волна поднялась к носу, нутро сжалось в точку – но Лиза сдержалась, проглотила первую порцию, затем вторую, и только после этого смогла чуть отстраниться, чтобы вдохнуть.

Голова всё ещё была в его руках: он не отпускал, пока не убедился в её полном подчинении. Тёплая вязкая жидкость стекала по губам, подбородку, шее. Вкус почти не чувствовался – лишь солёность, как уличное железо после дождя, а затем пустота.

– Проглоти, – сказал он.

Лиза сделала это, едва замечая горечь во рту. Когда он отпустил, она с трудом подняла голову, а по щекам уже текли слёзы.

– Вставай, – сказал он. – Молодец.

Она поднялась, медленно вытерла губы ладонью. Хотелось бежать, но он не дал такой возможности.

Григорий провёл с ней почти полчаса, будто забыв, что только что заставил её унижаться на пыльном ковре его комнаты. Лиза сидела на полу – сначала на коленях, потом, с его разрешения, прислонилась спиной к стене у кресла, но ощущение, что она – лишь часть мебели или даже хуже, часть обоев, не проходило. Он говорил спокойно, без давления, не повышая голоса, но каждое слово закручивало её в спираль всё глубже.

Он спрашивал о её жизни – не о прошлом, а о том, что будет теперь. Как она посмотрит на мать, уезжая утром на работу? Как поздоровается с бабушкой, если встретит её в коридоре? Как вообще собирается жить, зная: всё, что она делает – всё, что она есть – теперь зависит от него?

Лиза молчала. Первые пять минут не отвечала вовсе, потом попыталась возразить, но Григорий перебил – коротко, но так, что она тут же замкнулась. Он рассказал про фотографии: как их можно отследить, подделать, разослать друзьям, коллегам, родне – и никто не поверит, что это не она. Упомянул «знакомого айтишника», и Лиза вспомнила: да, у него есть такой, он помогал настраивать компьютеры в их салоне, и он действительно способен на всё.

Потом, сменив тему, Григорий заговорил о себе – просто, без прикрас: о школе, где его трижды переводили из класса в класс, об университете, где понял, что жизнь –это игра, и выигрывают те, кто просчитывает ходы. Казалось, он не ждёт ответа; главное – чтобы она слушала.

– Ты всегда умела слушать, – сказал он. – Даже молча, видно: каждое слово доходит.

Лиза не знала, похвала это или новый укол, и кивнула, чтобы он не заметил.

Дрожь в коленях прошла, но теперь тряслись руки. Она спрятала их под ночнушку, натянув ткань до подбородка, уткнулась лбом в колени. Григорий продолжал говорить – даже в паузах чувствовалось: он не замолчит, пока не убедится, что она окончательно растворилась.