Книга Ситцев капкан, страница 151 – Алексей Небоходов

Он двигался уверенно, будто не сомневался в исходе: с каждой секундой всё хладнокровнее, словно проверял не только её тело, но и возможность сопротивления. Временами менял ритм – то ускорялся, то замирал, выжидая, пока она перестанет дёргаться. Затем, без слов, вышел из неё и скомандовал:

– Перевернись на живот.

Она повиновалась – медленно, будто в вязкой воде. Он с силой прижал её лицо к подушке, и Лиза поняла: никогда ещё она не была так беспомощна. Даже в детстве, запертая в чулане или таскаемая за косы, у неё оставалась возможность крикнуть, пригрозить, засмеяться назло. Теперь – ничего, только его ладонь на затылке и вес, раздавливающий позвоночник до полной утраты себя.

Он вошёл снова – резко, без предупреждения, и боль была такой, что дыхание замерло, а перед глазами поплыли пятна. Лиза пыталасьзацепиться за что-то, чтобы вернуться к себе, но ладони тонули в рыхлой наволочке, а с губ срывался лишь слабый стон из-под подушки. Он продолжал – настойчиво, с холодным упорством, будто стирал всё, что в ней было до него. Каждый толчок отзывался в груди, где обычно бьётся сердце, теперь рокотал глухой звон.

Потом он остановился, вытащил её из-под себя и скомандовал:

– Встань на четвереньки.

Лиза подчинилась: заползла на середину кровати, уткнулась лбом в простыню, заметив, что руки дрожат, не держат вес тела. Он подошёл сзади, не спеша, будто любуясь созданным из человека; затем сдернул ночнушку с плеч, и Лиза не могла понять – холод в комнате или внутри неё. Он брал её жёстко, машинально, с каждым движением отдаляя её от себя самой. Боль в коленях, лёгкость в затылке – всё, что она чувствовала, пока время расползалось, как в мутном сне.

Он сжал её шею, подался сильнее, и Лиза подумала: потерять сознание – лучше, чем оставаться здесь, в этом теле, в этой комнате. Но он не дал: резко отпустил, и она рухнула лицом в простыню, пахнущую его потом и чем-то едким, как одеколон.

– Теперь сядь на кровать, – сказал он.

Она повернулась, села на край, свесив ноги, и только тогда заметила, что нижняя часть тела едва слушается. Он подошёл вплотную, взял за подбородок, чуть приподнял её голову. Глаза его – тёмные, почти чёрные – не выражали ни жалости, ни злости, ничего человеческого.

– Держись за спинку, – скомандовал он.

Лиза вцепилась в деревянную перекладину изголовья, будто иначе рухнет на пол или растворится в воздухе комнаты. Григорий наклонился, сжал её грудь до боли, затем склонился ближе, словно собираясь что-то сказать, но вместо этого медленно провёл языком по щеке, оставив влажную дорожку. Казалось, он пробует её на вкус – как вино, в котором ищут неуловимый букет.

Он вошёл в неё снова – с силой, так, что пальцы едва не соскользнули с перекладины. Лиза ощутила, что вот-вот упадёт, но держалась, и тогда поняла: всё это время он ждал, когда она перестанет сопротивляться даже мысленно. Боль исчезла; осталось лишь чувство полной прозрачности – как у стеклянной банки, перевёрнутой и забытой на подоконнике.

Он менял её позы, то прижимая к себе, то разбрасывая по кровати, и в каждом движении не было ни дикости, ни страсти – лишь методичная проверка на износ. Словноон искал грань, за которой человек перестаёт быть собой, становясь сосудом, инструментом, частным случаем.