Книга Ситцев капкан, страница 152 – Алексей Небоходов

Вдруг он остановился, посмотрел ей в глаза и сказал:

– Ты знала, чем кончится, – его голос был ровным. – Не притворяйся. Ты – обычная шлюшка, только с комплексами.

Лиза молчала, зная: любой звук только сильнее его раззадорит.

Когда всё закончилось, он замер, стиснув зубы, выгнувшись, будто не веря, что это возможно. А Лиза лежала, вытянувшись, глядя не на него, а на потолок, где тянулась трещина – изящная, длинная, как разлом в меловой пустыне. Она замечала этот изъян, лежа на спине, но только теперь трещина казалась живой: начиналась у стены, загибалась под прямым углом, тянулась к люстре и обрывалась над её лицом, словно стрелка, указывающая на неё. Лиза смотрела в этот разлом, будто там можно найти укрытие от стыда, который не приходил, или хотя бы перестать быть здесь.

Вокруг пахло потом, дешёвым мылом и чем-то резким, что остаётся после страха. Григорий лежал на спине, закинув руки за голову, дышал шумно, но казался отрешённым, будто не участвовал в происшедшем. Его тело – широкое, бледное, с редкими волосками на груди – лежало рядом, и Лиза впервые подумала, что он мог бы быть красив, но не для неё. Для кого угодно, только не для неё.

Полотенце тёрлось о бедро, пока он не забрал его, вытираясь демонстративно, словно упрекая её в том, что испачкан он. Всё происходящее напоминало не близость, а ритуал, где каждый следует инструкции, не задавая вопросов. Лиза ушла в себя, наблюдая со стороны, фиксируя детали: скомканный носок на полу, дрожащая тень от бра на стене, трещина над головой, похожая на гротескную морду зверя при взгляде под углом.

Казалось, после этого вечера ничего не будет прежним: ни потолок, ни постель, ни тело, ставшее чужим, словно подменённое в мастерской по ремонту кукол.

Он встал, ушёл в ванную, вернулся и бросил ей полотенце.

– Можешь одеваться, – сказал он. – Скрины сохраню. На память.

Лиза поднялась, не вытираясь, быстро натянула ночнушку, подобрала трусы с пола.

Он уже не смотрел на неё: взял телефон, что-то печатал, улыбался экрану.

Лиза вышла, прикрыла дверь, спустилась вниз. В ванной долго тёрла лицо, затем руки, пока мыло не впиталось в кожу, и чувства будто выключились.

Вернувшись к себе, она легла под одеяло и три часа немогла заснуть: перед глазами стоял потолок – единственный ориентир в пространстве, где не осталось ни одной точки опоры.

Воскресный Старый рынок походил на театр без сцены и режиссёра: толпа сновала между рядами, лавочники выкрикивали цены, где-то вдалеке звучала музыка, а над всем витал пронзительный воздух, пахнущий обманчивым праздником. Семья Петровых двигалась почти в полном составе: впереди Маргарита и Софья, в строгих пальто, с лицами, будто вырезанными из дореволюционных плакатов – чёткие линии челюстей и скул, словно созданные для правды. За ними – Лиза, Григорий, а чуть поодаль – Елена, решившая быть сегодня не только матерью, но и гидом по городской истории.

У входа на площадь шаг замедлился, и стало заметно, как между Лизой и Григорием натянулась невидимая нить. Он держался вежливо, даже излишне корректно: подавал руку на скользкой дороге, шептал что-то о нелепых городских традициях, которые давно пора отменить. Но за этими жестами скрывался другой слой: едва уловимые наклоны, взгляды исподлобья, шёпотом отданные приказы – идти быстрее или медленнее.