Книга Стремление убивать, страница 196 – Марина Юденич

Вера внезапно замолкает.

В полумраке стеклянной террасы — свет сейчас так же притушен, за окнами непроглядная темень, а мерцание работающего телевизора неровными бликами заливает пространство — я вижу, как напряженно сжимаются ее тонкие руки, сцепленные в замок на поверхности стола.

Мы сейчас тоже пьем чай, и перед Верой — маленькая вазочка с клубничным вареньем. Она действительно время от времени начинает его есть, быстро отправляет в рот ложку за ложкой, сама того вроде бы не замечая.

И волосы у нее по-прежнему стянуты на затылке тонким, едва различимым в полутьме «хвостиком».

Я не тороплю ее.

Но время идет.

Молчание затягивается.

И волнение мало-помалу начинает передаваться мне.

Когда Вера наконец решает заговорить, я вздрагиваю и замираю в предчувствии того, о чем собирается она поведать.

Но слышу только вопрос.

— Скажите, — очень тихо, так, что мне начинает мешать еле слышная мелодия, звучащая на экране, спрашивает Вера, — вы ведь уже догадались, что произошло потом?

Теперь наступает мой черед молчать.

Догадалась ли я?

Знаю?

Но Вера, кажется, и не ждет ответа Она снова спрашивает.

Теперь уже о другом. На первый взгляд страшно далеком от того, что собиралась сказать только что.

— Этот момент… когда вы вдруг обрели истину и поняли, что Макс Симон мог сотворить такое… наступил там, в его доме?

— Нет… раньше, когда я узнала о смерти — Господи, как много смертей вокруг! — одного очень хорошего человека.

— Он тоже — жертва?

— Не могу утверждать, но оснований предполагать все больше. Хотя жертвой в том смысле, в каком стал Роберт, он стать не мог.

— Почему?

— Речь идет о профессионале высочайшего класса. Много серьезнее, чем Симон, какие бы дьявольские фокусы он ни демонстрировал.

— Но он погиб?

— Да. Был убит. Варварски. Зарублен топором.

— Неужели Симон был способен и на такое?

— Симон — нет. Но я очень боюсь, что орудиями его преступлений становились другиелюди…

— Пациенты?

— Да?

— И Роберт?

— Да. Возможно, в первую очередь.

Вера снова долго молчит.

Потом в мерцающем голубом полумраке раздастся голос.

— Это правда, — произносит он, странно растягивая слова. — Правда. Я убил топором. Всех убил топором. Я больше не хочу убивать…

Неисповедимы пути твои, Господи!

Странно было Душе произносить эти слова. Непонятен был их подлинный смысл.

И легко.

Слова были удивительно знакомы. Только вот откуда — знакомы, не ведала она. Но не тяготилась этим.

Легко легли слова на кровоточащую поверхность Души.

Покоем веяло от них. Сквозило светлой надеждой. Потому — если вдуматься! — выходило так. Странные вещи творились с Душою последнее время, более странные даже, чем все прежнее существование, многого в котором не понимала Душа.

Теперь же — и вовсе! — пребывала она в сильном смятении.

Однако осенили ее вдруг чудные слова. А вместе с ними — пришло облегчение.

Темны пути-дороги, по которым блуждала она накануне, не ведая того, что творит в пути. И самого пути не различая.

Но быть может, Господу так и было угодно?

Ибо пути его — неисповедимы.

Сомневалась Душа.

И страдала, пытаясь рассеять сомнения.

Иногда это ей почти удавалось: туман неведения бледнел, сквозь него отчетливо проступали картины недавнего прошлого.

Снова видела она берег сонной реки. И женщину у воды, хрупкую, печальную. Большие светлые глаза женщины распахивались навстречу Душе, и тихий голос еле слышно шелестел: «Роберт?..»