Книга Стремление убивать, страница 198 – Марина Юденич

Боялась.

И… сомневалась в том, что подобное возможно.

Новое чувство проснулось в Душе, неведомое прежде. Странное, непривычное чувство.

Однако крепло оно.

Чем страшнее свирепствовал Голос, тем отчетливее пульсировало сомнение в настороженной Душе.

Набирала силу мелодия нового чувства, а страх стихал.

Бледнел.

Таял.

Отлетал вместе с последними тенями предрассветных сумерек.

И — правда!

Вдруг вспомнилось Душе: в тот самый момент наступало утро.

Что то был за момент, чем оказался он так особо приметен, что даже утро, занимавшееся в розовом морозном тумане, запечатлелось в памяти?

Не ведала Душа.

Но помнилось ей теперь опетливо и ясно: что-то дерзкое крикнула она Голосу. Такое дерзкое, что даже он, вездесущий, не мог ожидать такого. И — смолк, потрясенный.

Мгновение висела в прохладном полумраке тишина.

А после грянул гром.

Настоящий.

В том Душа уверена была абсолютно. Ибо гром этот, как и заведено обычно в природе, сопровождала яркая, ослепительная вспышка. А потом — опять же согласно обычной природе явлений — пространство стало затягиваться мраком.

Гроз Душа не любила и откровенно боялась, но теперь не успела она даже испугаться и только удивилась мимолетно — странная эта гроза разбушевалась явно против правил. Зима стояла на дворе, и наступало утро. Отчего же тогда яркая вспышка молнии, как в ночную пору, растворялась во мраке?

И еще кое-что несказанно удивило Душу: не с небес полыхнула эта удивительная гроза. Где-то рядом гремел гром, и молния полыхнула совсем близко. Странно это было еще и потому, что именно оттуда, из прохладных сумерек, окружавших Душу, только что клокотал разгневанный Голос.

А потом явилось Душе еще одно видение.

Два черных пса, огромных, желтоглазых, тех, что были Душе единственной отрадой и сами любили ее беззаветно, неожиданно ворвались в полумрак. Страшны и неумолимы были они в тот момент, даже Душа оробела, увидев свирепые морды, оскаленные пасти и горящие в полутьме глаза.

Черный туман уже совсем заволок картину, в нем безвозвратно тонуло все: цвета и звуки — но отчаянный вопль Голосаразличила все же потрясенная Душа. Тысячу раз звучал он рядом с ней и, казалось, известен был так, как ничто во вселенной, но сейчас узнан был с трудом. Бессильной яростью и предсмертной тоской полнился Голос. Что ж удивительного в том, что не сразу узнала его Душа? Не доводилось ей прежде слышать подобное.

Ужасен был вопль и так силен, что дрогнула даже пелена черного тумана, расступилась на миг. Увидала Душа: страшно корчась, падает на знакомый ей светлый ковер человек, нелепо вскидывает руки, пытаясь заслониться от собачьих клыков.

Тщетно!

Жутко лязгают безжалостные челюсти. Кровь и куски человеческой плоти разлетаются в стороны, уродуя светлую поверхность ковра.

«Кто он?» — успевает подумать Душа и мучительно вглядывается в наступающую тьму.

Напрасно.

Человек, чье изуродованное тело яростно грызут обезумевшие псы, ей неизвестен.

И — странное дело! — ни жалости, ни сострадания, ни даже страха перед лицом смерти, такой дикой и отвратительной, Душа не испытывает.

Спокойно и с некоторым даже облегчением погружается она в черный туман, властвующий вокруг уже безраздельно.

Странный, неведомый прежде покой переполняет теперь Душу. Становится ей легко и радостно.

Небывалые чувства!