Книга Стремление убивать, страница 197 – Марина Юденич

Слабый отклик шевелился в Душе, и незнакомое имя смутно волновало ее, но далее нить воспоминаний обрывалась.

Пелена заволакивала воскрешенную было картину, и Душа проваливалась в черную бездну, похожую на ту, что подстерегала после коротких проповедей Голоса. Пугающих, невнятных, до которых охоч был последнее время.

Впрочем, было все же некоторое отличие.

Вынырнув из тех омутов, Душа испытывала всегда гнетущую тревогу, страх и ощущение беды, нагрянувшей во время ее отсутствия.

Сейчас тревога тоже была, но совсем иная. Душа долго копалась в своих потаенных запасниках, пытаясь подыскать для нее точное определение. И наконец нашла. Слово было упрятано глубоко, ибо чувство, которое оно обозначало, было Душе почти неведомо.

Однако ж — почти.

И она вспомнила!

Радость — было это слово.

А тревога была радостной.

Велико оказалось отличие.

Но и оно не прибавило ясности.

Душа не отступила.

И скоро пожалела об этом.

Следующая картина, проступившая сквозь пелену беспамятства, была страшной.

Такой страшной, что Душа испытала ужас, который, казалось, смогла преодолеть навсегда. Приступы его прекратились с тех пор, как Голос стал менее внимателен, придирчив и уделял ей не так уж много времени. А если и уделял, то ограничивался короткими проповедями-приказами, вслед за которыми наступало беспамятство.

Теперь же Голос, похоже, взялся за старое.

— Ты все-таки посмела ослушаться! Ты, тварь безумная, посмела ослушаться меня! — гремел он из холодного полумрака, наполняя собой все пространство Души и медленно, неотвратимо разрывая ее изнутри клокочущей раскаленной массой.

Воспоминания были отчетливыми и яркими.

Нестерпимая боль захлестывала Душу, словно пытка повторялась наяву, но причина экзекуции оставалась неведома.

Отчего так взбесился Голос?

Что за тяжкий грех сотворила Душа?

В чем посмела ослушаться своего повелителя?

Этой тайны не желала открыть Память. Похоже было, что старуха окончательно выжила из ума в своем гнилом дупле.

Мелькнуло, правда, смутное ощущение, что происходящее как-то связано с прогулкой вдоль реки и тихим шепотом печальной женщины.

Мелькнуло.

Но тут же и растворилось в потоке ужаса, захлестывающего Душу, по мере того как воспоминания проступали все более отчетливо.

Силен был ужас, но даже его удушливая волна не утопила странное наблюдение, которое — вдруг! — озарило Душу.

Отвечая Голосу, она не оправдывалась более, как обычно, не скулила и не молила о пощаде, она — неслыханное дело! — возражала.

Замерла Душа, но и насторожилась, потрясенная своей дерзостью.

— Я не сделала ничего плохого. — Собственные слова доносились до нее из потока воспоминаний, будто чужие. — Я не сказала ни слова неправды.

— Неправды?! Откуда взялось глупое слово? «Неправда! Правда!» Тебе ли, безобразному призраку, рассуждать об этом! Тупая скотина! Ты сама суть неправда. Ибо тебя нет! Попросту нет на этом свете! И теперь — уж точно! — не будет никогда. Потому что я — только я, один я во всей вселенной! — мог вернуть тебе человеческий облик. Но — пеняй на себя! — никогда не сделаю этого. Слышишь? Ни-ког-да!

Голос бесновался еще долго.

Изрыгал страшные проклятия, оскорблял Душу и грозил ей всяческими карами.

Трепетала Душа.

Как и прежде, боялась когтей желтоглазого дьявола, но болеевсего боялась навсегда остаться такой, как была теперь — бестелесной, неприкаянной в пространстве и во времени, незримой для смертных, но — лишенной бессмертия.