Книга Тайна графа Одерли, страница 119 – Альда Дио

– Как такое возможно?

– Очень просто. Это как хватать ртом воздух во время кашля. Сколько бы ни хватил – всегда недостаточно.

– И… Чем это чревато?

– Разложением и смертью, – спокойно ответил Генри, и от этого безразличия я отшатнулась.

– Вы хотите сказать, что вся страна привыкает к чудодейственному лекарству, без которого вскоре не сможет и которое в конце концов приведет к смерти?.. И никто не будет иметь с этого выгоду, кроме вас?

Два черных оникса скользнули по моему лицу.

– Я говорил тебе, Джесс. Я говорил, что не добр и не хорош.

Во все глаза я глядела на него, не веря услышанному. А он все так же стоял, очерчиваясь мягким светом – блики лизали жилет, отскакивали от выступающих на руках венах, растворялись в черноте волос. Будто ничего не произошло. Я попятилась, вдруг ясно ощутив, как близко я подобралась к нему.

«– Разве же я не заслуживаю счастья?

– Счастья? Я думала, ты жаждешь лишь мести.

– Это одно и то же».

Отрывки подслушанного разговора всплыли в сознании лишь на мгновение, прежде чем вновь погрузиться в пучину темных вод.

Кому ты мстишь, Генри? Своим соотечественникам? За что?

– Зачем?.. – шепнула я. – Деньги?

– О нет, Джесс, не все в мире движимо лишь жаждой наживы, хотя и они поспособствуют моей затее. Я хочу все исправить.

«В Индии голод».

Это ты хочешь исправить? Отомстить за то, что колонизаторы сделали с Индией, оборачивая их жадность против них же?..

Судить его… Разве я вправе? Была бы я праведной, набожной и чистой сердцем, тогда бы посмела.

Но я лгунья. Я и сама желаю мести, смерти одному из людей. Я не могу судить Жестокого Графа.

Теперь казалось, будто не Генри передо мной, а некто иной – чужая душа в знакомом теле. То, что болтают по деревням да постоялым дворам – лишь часть правды, плана Жестокого Хэмпширского Графа. Действительная жестокость, хладнокровный расчет и игра с человеческими телами – вот чем промышляет Генри Одерли.

За эту тайну умерла Лора? Что тогда будет со мной?

Я была не в силах смотреть на него, душа сделалась маленькой и уродливой. Я подняла глаза на стену, в надежде найти утешение хотя бы в одном добром лике – так необходимо было увидеть нечто светлое. Несколько минут скольжения по серьезно-хмурым лицам наконец привели меня к ней.

Златокудрая красавица глядела глазами цвета моря. Лучистыми, светящимися изнутри. Лицо ее было юно и прекрасно, она стояла позади Уильяма, раскинувшегося в бархате кресла. По левую руку от него – шахматная доска, и он сжимал в пальцах фигуру белого короля, будто вот-вот собирался сделать ход.

– Какая красивая… – невольно выдохнула я.

– Это Элизабет Одерли. Похожи?

Я удивленно посмотрела на графа, затем на портрет. Еще раз на него.

– На отца похожи больше, ваше сиятельство. – Вопрос был откровенно провокационным, но не о нем я задумалась. – Милорд, почему вас нет на портрете?

– Я есть на другом. – Он равнодушно кивнул еще дальше к окну, и стук моих каблучков вновь заполнил комнату.

– Ах! – Я невольно расплылась в улыбке. На картине был изображен ребенок не старше лет восьми, и все в нем было как у маленького мальчика: пухлые щечки и алые губки, вздернутый носик, но вот глаза… Глаза были такими суровыми, будто две грозовые тучки.

– Вы были очаровательны.

– Был? Значит, теперь я нехорош? – вскинув бровь, спросил он.