Книга Мраморный слон, страница 41 – Наталья Звягинцева

– Так-так, очень интересно, – протянул полковник. – А не могли бы вы уточнить этот вопрос. Сколько у вас было спиц? И когда они начали, как вы говорите, теряться?

– Извольте, – продолжила барышня, – спиц было пять. Именно столько надобно, чтобы вязать носки. Вчера перед приёмом я обнаружила, что опять забыла свою работу где-то в доме, но не могла вспомнить где. Я попросила Бориса поискать…

– Вы говорите о Борисе Антоновиче, вашем брате? – забыв об этикете, перебил Смоловой.

– Да, о нём, – Лиза плавно кивнула.

– Так-так. И что же? Он нашёл это ваше вязанье?

Добронравова вновь кивнула.

– Но спиц уже не хватало, – через паузу добавила она, – в работе было их только три.

– А две, стало быть, пропали, – прищурившись, закончил полковник. – Тогда как вы объясните тот факт, что во время сегодняшнего обыска в вашей комнате были найдены только две спицы, в то время как вы сказали, что их должно быть три?

– Может, опять куда закатилась, – барышня небрежно дёрнула плечом. – Что две, что три – всё равно уже бесполезны. Когда выпишу новые, смогу продолжить работу. Почему это вас так волнует?

– А волнует меня это потому, что именно вот такой спицей, – полковник сжал в пальцах тонкую металлическую палочку, – вчера была убита ваша кузина.

Сидеть в низком кресле было сплошное мучение. Нога не на шутку разболелась. Да ещё в комнате собралось ужасно много народу, помимо графа целых четыре персоны, от этого Николаю Алексеевичу делалось душно и противно. Раздражение накатывало волнами, и требовалось большое усилие, чтобы это самое раздражение скрыть, придав лицу непроницаемость. А как бы сейчас было хорошо оказаться в своём доме, опустить ногу в таз с горячей водой с двадцатью, нет, лучше с тридцатью каплями пихтового масла, потом растереть жестким полотенцем, чтобы кожа горела, и, накрыв шерстяным пледом, вытянуть поближе к огню. Тогда боль утихнет, и можно будет подумать о деле. Николай Алексеевич вполуха слушал разговор полковника с барышней. Раньше граф не преминул бы воспользоваться своим обаянием и привлечь внимание красавицы, но сейчас только от мысли, как она жалостливо, а может, и насмешливо глянет на хромоногого калеку, Вислотскому стало не по себе.

– Вы только представьте, вчера утром вы этой спицей вязали носок, а вечером она уже торчала из шеи вашей кузины! – басил Смоловой на всю столовую.

Лиза сидела перед ним ни жива ни мертва. Судя по всему, воображением барышня не была обделена и уже представила картину, столь красочно изложенную полицейским.

– Я же не специально взялась за вязание, – её голос был слаб, – сейчас вязание входит в моду. Я же для благого дела, чтобы калекам помочь…

Граф свёл брови. Он всегда делался неспокойным, когда при нём упоминали о калеках, пусть даже совершенно не касательно его самого. Вислотский понимал: с его недугом трудно претендовать на то, что к нему будут относиться как к равному, но в душе категорически не собирался с этим мириться. Всё теперешнее существование графа было направлено на доказательство окружающим, но главное себе самому, что он всё ещё может быть достойным уважения.

В последнее время с обществом не заладилось. По Москве пошли о нём слухи один нелепей другого, и граф решил пока сделаться затворником. Дай бог, со временем судачить о нём перестанут. Сейчас же граф решил сосредоточиться на внутреннем совершенстве. Для сего он по три раза на неделе вёл учёные беседы с приходившими в его дом университетскими профессорами. Темы бесед были самыми разнообразными – от философских и юридических до медицинских. Иногда кто-то из профессоров захватывал с собой из университетской библиотеки трактат или рукопись, а порой приносил склянки с плавающими в них гадами или разные по форме и размеру образцы минералов.