Книга Шелковая смерть, страница 41 – Наталья Звягинцева

– Что ж, первая проказница найдена, – сухо усмехнулась княгиня. – Звать её Софья Михайловна Мамонова. Известная в свете красавица, недавно ставшая матерью двух очаровательных мальчиков-близнецов. И о чём я только думала, принимая такую особу в своём доме? – Анна Павловна задрожала от возмущения.

– Но вы же это для Марьи Юрьевны стараетесь, – неожиданно подала голос компаньонка.

Княгиня вскинула поредевшие от возраста брови и с некоторым изумлением посмотрела на барышню.

– Ты ведь права, а раз так, то не будем отвлекаться и впадать в сантименты, нам ещё два письма определить надобно.

Уже перед самым приходом доктора Линнера Рагозиной удалось выяснить имя второй особы, написавшей любовное письмо Фёдору Осминову. Ею оказалась дочь известного на всю Москву промышленника и мецената Савелия Игнатьевича Ноздрина – Аглая Савельевна. Семейство было хорошо принято в свете. Однако из надёжного источника всеведущая княгиня знала одну их тайну. У Аглаи имелось большое ярко-алое родимое пятно на шее, из-за чего барышня могла носить лишь закрытые под самое горло платья.

Вернувшись после своего второго визита в дом покойного Осминова и зайдя в особняк графа, Василий Громов остолбенел. Такого количества слуг, снующих туда-сюда, такого количества запалённых свечей и растопленных каминов он не видел здесь ни разу. С самого начала службы в качестве адъютанта Николая Алексеевича Громов пребывал в постоянной надежде, что должно что-то случиться, организоваться. Хотел молодой офицер, чтобы дом ожил, вздохнул, очнулся от спячки, в которой пребывал последние два с лишним года, что минули с момента начала затворничества графа. Очень хотел, но то, что он увидел, превзошло не только его ожидания, но и самые смелые мечты.

От невиданного количества света, что теперь поселилось в доме, Василий ничего не узнавал. Всё для него было в новинку. Пол в огромной прихожей, что был облицован камнем, явил свой истинный нежно-розовый цвет и распустился диковинными цветами на извивающихся малахитовых стеблях. Люстра, покрытая тысячью хрустальных капель, о существовании которой Громов и не подозревал, так как до сего дня она была накрыта чехлом, вызвала его невыразимое восхищение. Буквально каждый предмет, каждая самая незначительная деталь интерьера или отделки теперь блистала и притягивала внимание, демонстрируя всё богатое великолепие московского особняка графа Вислотского.

Пройдя несколько залов и продолжая дивиться открывшейся ему красоте, Василий столкнулся с высоким подтянутым стариком в добротно скроенном и сидящем на нём как влитой фраке. Вытянутое лицо старика перечёркивали удивительной формы усы, торчащие почти горизонтально.

– Василий Семёнович, – усы запрыгали вверх и вниз. – Моё имя Фома Лукич, с сегодняшнего дня я буду проживать в особняке и занимать место дворецкого, – сообщил старик. – Можете не беспокоиться, с ведением хозяйства в этом доме я неплохо знаком, ибо занимался этим ещё при покойном батюшке графа. Если вам что-то понадобится, прошу обращаться ко мне.

Дворецкий поклонился, а потом продолжил:

– Ещё вам бы надо свести знакомство с Осипом, он теперь камердинер при Николае Алексеевиче. По внешности его сразу узнаете, белёсый такой, он из местных московских немцев. Только вы не смотрите на его молодость, будьте покойны, работник он отменный, лично мною проверенный. Да и отца я его знаю, тоже камердинером при высокой особе служит. – Старик ещё раз склонил голову. – Остальные же слуги вас волновать не должны, они моя забота, как и всё теперь в этом доме.