Книга Шелковая смерть, страница 27 – Наталья Звягинцева

Зависнув над столом и вновь разложив рисунки, Вислотский пожирал их взглядом. Карандашные штрихи, повторяющиеся с выверенной ритмичностью, создавали на бумаге образ происшествия. Ничего нового заметить не удавалось. Всё, что мог сделать на данный момент, он уже сделал: отправил адъютанта на осмотр дома, – и этого пока достаточно. Теперь оставалось только ждать его возвращения.

Взгляд Вислотского скользнул на край стола, где покоилась раскрытая старинная рукопись, что граф изучал последние недели. Ежедневно он прочитывал по дюжине страниц сложного непонятного текста, отвлекаясь таким образом от своего физического недуга. Но сегодня с рукописью не сложилось, всякая попытка подойти к книге заканчивалась рассматриванием этих глупых полицейских картинок!

Сердито бормоча себе под нос, Вислотский отвернулся от стола и опять заковылял к креслу. А комната, нарисованная на серой бумаге, так и стояла перед его взором. Стены, обтянутые прямоугольниками штофа, высокое окно за модного фасона портьерой и овальная чаша ванны. Деревянная ширма расписана то ли цветами, то ли райскими птицами, здесь художник не потрудился изобразить мелкие детали, а передал лишь общий образ. На ширме висел халат, или лёгкая накидка, судя по всему, принадлежавшая самому Осминову и снятая им перед погружением в воду. В углу под окном стояло ведро. На полу виднелись лужи, одна большая возле ванны и несколько поменьше на значительном расстоянии от неё. Это было странно, ведь чтобы вода оказалась в тех местах, пришлось бы специально её туда вылить или с силой плескаться в ванне, как это делают малые дети. Наконец, в комнате имелись тахта и один-единственный стул с мягкой обивкой и округлой спинкой, именно на нём лежало письмо.

Свеча на каминной полке дрогнула и погасла. Граф, покрепче сжав рукоять своей трости, заспешил вон из кабинета.

Покончив с обыском в доме Осминова и беседой с прислугой, Громов отправился домой уже за полночь. День выдался длинный, волнительный, Василий только и думал, что о куске холодного пирога с капустой, который обещала оставить ему на обеденном столе под вышитой салфеткой тётушка Глафира Андреевна, да нескольких глотках доброго вина. После перекуса Василий собирался лечь спать.

Найденный на ширме лоскут розовой тафты был завёрнут в носовой платок и лежал теперь во внутреннем кармане его сюртука. Всё же содержимое тайника Фёдора Осминова, что Иван обнаружил в спальне, Громов поместил в плетёную корзину, любезно предложенную кухаркой Аграфеной, и тоже забрал с собой. На это лакей Порфирий было попытался что-то возразить, мол, негоже хозяйские вещи из дома без разрешения выносить, но, встретившись взглядом с Пашкой, изо всех сил таращившей глаза и указывавшей ими на адъютанта, примолк. С Фроловым расстались с тем уговором, что при первой возможности полицейский прибудет во флигель к приятелю на обед, за которым всё происшедшее они и обсудят.

Но оказалось, что день ещё не завершён. У самых ворот, переминаясь с ноги на ногу, Громова окликнул дворник и сообщил, что граф ждёт его с докладом. «Вот тебе и пирог с капустой», – печально подумалось молодому офицеру. Но делать нечего: отогнав мысли о еде, он поспешил по ступеням на крыльцо и зашёл в особняк.

Граф Вислотский находился в своей спальне, на разобранной кровати, но занимался совершенно неожиданным для этого места делом. Перед ним на измятой простыне лежало с дюжину разномастных тростей и тросточек. Некоторые из них граф часто использовал в последний год, Громов сразу узнал их, а некоторые были найдены сегодня прислугой закинутыми в разные кладовые и чуланы и, после тщательного удаления с них многолетнего слоя пыли и паутины, отданы хозяину. Вся комната была залита светом от полсотни свечей, расставленных везде, где только представлялось возможным.