Книга Шелковая смерть, страница 101 – Наталья Звягинцева

Вновь полностью погрузившись под воду, Николай Алексеевич уже подумал, что скоро его жизнь закончится, но стоило предпринять последнюю попытку. Собрав все силы и уперевшись корпусом в дно ванны, граф вытолкнул свою голову наверх и с силой попытался втянуть воздух сквозь намокшую простыню.

Неожиданно вдох получился! Свежий, удивительно сладкий порыв воздуха проник в лёгкие и придал силы. Тут раздался грохот ломающейся двери, вскрики и возгласы, а затем Николай Алексеевич почувствовал, как его извлекают из воды. Простыня с новой зияющей прорезью была снята с Вислотского. После он был тщательно вытерт своим камердинером и одет в длинный стёганый халат.

Опираясь на трость, Николай Алексеевич подошёл к стоявшему с заломанными назад руками графу Бусурыгину. По обе стороны от него находились и крепко его держали до крайней степени взволнованные Штрефер и Громов. В одной руке адъютант сжимал бритвенное лезвие.

С неподвижным лицом Вислотский замер прямо напротив Бусурыгина, сверкая зелёными глазами, и долго рассматривал своего недавнего противника. Вдруг брови Николая Алексеевича резко сошлись на переносице, затем взлетели вверх и снова опустились, преобразив лицо из маски в живого человека. Уголки губ растянулись в подобии ухмылки, и удивительно мягким голосом, совершенно ему не свойственным, Николай Алексеевич спросил:

– Андрей Арсеньевич, скажите же мне наконец, куда вы дели ковёр?

В ванной комнате воцарилось молчание, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием Бусурыгина. Его бледное лицо, туго вздымающаяся широкая грудь, со свистом втягивающая воздух, и выражение непонимания во взгляде, устремлённом на графа Вислотского.

– Простите… Ковёр? Ничего не понимаю… Какой ковёр? – забормотал он бессвязно.

– Тот, что лежал подле ванны в доме Осминова, – всё так же мягко ответил Николай Алексеевич. – Тот, на котором была ваша кровь.

После этих слов дыхание Бусурыгина участилось, в глазах появилась решимость. Он попытался сделать шаг к Вислотскому, но крепко вцепившиеся в его плечи Штрефер и Громов не позволили ему этого.

– Теперь я понимаю, о чём вы толкуете, граф. Но не знаю, откуда вам об этом известно. – Бусурыгин обмяк и ссутулился. – Этот ковёр я сжёг.

– Ах, – в сердцах бросил Николай Алексеевич. – И уничтожили улику, однозначно подтверждающую вашу невиновность…

Растерянность и озадаченность теперь читались не только на лице Бусурыгина, но и на лицах стоявших вплотную к нему Ильи Адамовича и Василия. Громов, всё ещё державший в одной руке бритвенное лезвие, с удивлением воскликнул:

– Так что же тогда там случилось? Николай Алексеевич, объясните нам!

Вислотский, сильно хромая, подошёл к адъютанту, забрал у него поблёскивающее лезвие и, кивнув на раскрытые двери, предложил всем перейти в гостиную.

– Пришло время удовлетворить ваше любопытство и рассказать, как всё произошло.

Все устроились на диванах. Громов на всякий случай сел рядом с Андреем Арсеньевичем и был готов в любую минуту вновь броситься на него в случае возникновения новой опасности. Илья Адамович расположился на соседнем диване подле окна. Сам граф опустился в кресло напротив, пристроил трость на подлокотник и вытянул подрагивающую ногу вперёд. С протянутого Осипом подноса он взял небольшой флакон с микстурой, открыл пробку и опустошил содержимое. Потом, ещё раз дотронувшись до шишки-набалдашника своей трости, Николай Алексеевич заговорил.