Книга Шелковая смерть, страница 103 – Наталья Звягинцева

Здесь Громов заёрзал на своём месте, осознавая, что не одна Пашка совершила такую ошибку. И сам Василий был полностью уверен, что в тот день у Фёдора Осминова состоялось свидание. При следующих словах Николая Алексеевича Громов аж подскочил, не ожидал он услышать своё имя.

– Мой адъютант Василий Семёнович нашёл лоскут с вашего халата на обороте ширмы. И после выяснил, что такой цвет уже вышел из моды, а какая барышня будет в таком облачении разгуливать? – Граф в этот раз одобрительно кивнул Громову. – Это и навело меня на мысль о платье, перешитом в халат. Итак, Порфирий провёл вас в ванную, и вы схоронились за ширмой, для удобства сели там на ведро, перевернув его дном вверх. Стали ждать, пока явится Осминов, а далее пока остынет вода. Выбрав момент, вы покинули своё укрытие и спеленали его, лишив зрения и возможности двигаться. Вот как сегодня меня…

С невыразимым недоумением барон Штрефер всё это время, что граф говорил, следил то за сотрясающимся Бусурыгиным, то за меняющимся в лице Громовым, то за практически недвижимой фигурой Николая Алексеевича. Ещё вчера Вислотский пообещал поймать преступника и заявлял, что барону будет отведена в этом действии одна из ключевых ролей. И поначалу именно так и было. Но то, что происходило сейчас, перепутывало все события, к которым с таким воодушевлением готовился столичный гость. Однако рассуждения Вислотского были столь увлекательными, что Илья Адамович решил временно отложить свои ожидания и вновь погрузился в рассказ.

– А как вода сильнее остыла, вы стали заполнять ванну льдом из бочонка, – продолжал вырисовывать картину мести Вислотский. – Теперь оставалось лишь наблюдать за страхом и мучениями Осминова. Как раз в это время вам и пришлось сделать разрез в простыне этим бритвенным лезвием, что носите всегда с собой.

Бусурыгин оторвал от белого лица руки и уставился на Вислотского:

– Я тогда сильно перепугался, как бы этот негодяй не испустил дух, вот и пришлось действовать по обстоятельствам…

– Именно это ваше действие и навело меня на мысль, что вы не собирались убивать Осминова, а имели намерение его лишь проучить, помучить, напугать, отомстить за смерть сестры. Эту свою натуру, неспособную к душегубству, вы явили и сегодня, поступив подобным же образом со мной.

Сильно подавшись вперёд, Андрей Арсеньевич прижал широкие ладони к груди и, не обращая никакого внимания на повисшего на одном его плече Громова, торопливо заговорил:

– Ох, Николай Алексеевич, сам не знаю, что на меня нынче нашло. Испугался я сильно, когда вы в наш визит с Зельдиным и Кустовцевым в домашнем халате нас встретили, ещё тогда у меня мысли стали появляться, что всё вы знаете про меня. А как сегодня увидел на вас халат этого подлеца Осминова! Я ж его из сотни, из тысячи узнаю! Столько времени просидел я за ширмой и всё ведь этот поганый балахон рассматривал! Он мне уж и во сне являлся, вовек этот узор не забуду… А тут вы про письмо моей Ирочки заговорили, и всё, пелена на глаза опустилась, не выдержал я… К большому счастью, я вскоре пришёл в себя, осознал, что натворил… Ох, простите ли вы, Николай Алексеевич, меня когда-нибудь?

– Будем честны, есть в вашем сегодняшнем поведении и моя вина, – покачал головой Вислотский. – Сознательно я вас в такое состояние погрузил, ибо надобно мне было проверить, как вы действовать будете. А для страховки у меня Илья Адамович и Громов за дверями находились.