Книга Парижский след, страница 41 – Иван Любенко

Дощатый пол скрипел под ногами. У окна пристроился узкий стол, у стены — ободранный сундук с медной скобой, а кровать была настолько стара, что продавленную сетку прикрыли досками и она превратилась в нары. Рядом стояло пустое ведро с ковшом внутри, чуть дальше — кувшин с тазом. На столе пылилась керосиновая лампа с грязным стеклом. Старое настенное зеркало в простой деревянной раме, подёрнутое ржавчиной, едва давало отражение. Одёжный шкаф заменяли два крючка, спрятанные под ситцевой занавеской. В углу чернела круглая чугунная печурка с пустой холодной топкой.

Ардашев откинул крышку сундука. Там лежали две рубахи, исподнее, нитки, иголка, огрызок свечи и аккуратная стопка «carte postale» — «открытых писем» с разными видами пейзажей, перевязанная киперной тесьмой. На обороте каждой из них шёл ясный наклонный почерк с аккуратно выведенными буквами на французском языке. Но все они были без марок и, естественно, почтовых штемпелей. «Получается, — продолжал рассуждать Клим, — карточки приходили в конвертах. Но их тут нет. Следовательно, Дюбуа скрывал отправителя и потому их уничтожил». Он принялся быстро перечитывать корреспонденцию. Судя по всему, многие письма отсутствовали. В глаза бросилось обращение: «Сын мой…» Тексты короткие, но стиль грамотный, даже несколько художественный. Обычно так пишут люди, воспитанные на хороших книгах. Последнее лаконичное послание выводила рука уже не столь уверенная: буквы дрожали, а строчки скашивались. Весточка состояла из нескольких предложений: «Скоро он приедет. Это последнее, что я могу для тебя сделать. Я тяжело болен. Отец».

Клим вдруг заметил фотокарточку на плотном паспарту. На него смотрела молодая привлекательная девушка с открытым, но без тени кокетства взглядом. Её тёмные волосы были убраны просто, а на груди блестела маленькая брошь. Внизу витиеватые буквы гласили: «Салон Тусунова, Ставрополь губернский». Клим поймал себя на мысли, что уже слыхал эту фамилию. «Да-да, в городе этот мастер света пользовался популярностью. Он считался одним из пионеров фотографического дела. Наверное, уже глубокий старик», — мысленно предположил Ардашев.

Дипломат сунул последнее письмо и фотографию во внутренний карман пиджака, рядом с блокнотом и цанговым карандашом. Остальные открытки он упаковал как были, перевязал тесьмой и уложил назад. Дипломат обвёл взглядом помещение, где жил когда-то покойник, и без сожаления покинул его.

Клим постучал в дверь под номером шесть. Она отворилась.

— Благодарю вас, мадам Лемуан. Я закончил. Но позвольте всего один вопрос?

— Я слушаю, месье.

— Скажите, приходили ли письма для месье Дюбуа?

— При мне — нет.

— А вы могли их пропустить? Не заметить?

— Это chambre de bonne. Сами понимаете. Почтового ящика тут нет. Вся корреспонденция только через меня.

— А когда вы вновь сможете сдать эту комнату?

Старуха вздохнула и, пожав плечами, ответила:

— Придут полицейские, снимут печати, тогда и сдам. Обещали к концу месяца. Париж не любит пустых комнат. Без постояльцев они быстрее приходят в упадок.

— Премного вам обязан, мадам, — склонил голову Клим и зашагал вниз.

I

Ардашев успел сделать всего несколько шагов по улице Муфтар, как почувствовал слежку. Он не стал оглядываться, а остановился и, раскрыв портсигар и бросив мимолётный взгляд в витрину бакалейщика, прикурил. В стекле, как в зеркале, отразился человек в кепи с узким козырьком и в тёмной куртке. Он носил короткие усы и брил подбородок. Обликом незнакомец не походил на торговца, а возрастом — на студента. Он делал вид, что рассматривает пучки редиса на уличной тележке, но правую ногу выставил вперёд, что говорило о его готовности продолжить движение.