Онлайн книга «Мирошников. Дело о рябине из Малиновки»
|
Алексей Орлов и Василий Бибиков явились в Петергоф к Екатерине, которая еще почивала. Спешно одетую императрицу привезли в Петербург. Измайловский и Семеновский полки были первыми, кто присягнул на верность императрице. Петербург ликовал и лился нескончаемой рекой к Казанскому собору, где прошел краткий молебен с многолетием самодержице Екатерине II и наследнику цесаревичу Павлу Петровичу. Императрица вступила в Зимний дворец. В это время император Петр находился в Кронштадте, готовясь к походу на Данию. В Петергофе, куда он направился, чтоб накануне Петрова дня присутствовать при большом обеде в Монплезире у ее величества императрицы, он уже не нашел ни Екатерины, ни ее ближников. Зато там его застал посланец принца Георга Голштинского с запиской о том, что в Петербурге войска и народ присягают Екатерине. Невеликий двор, который сопровождал отвергнутого царя, предлагал ему даже бежать сразу в Голштинию. Свергнутый царь орал, бесновался, требовал от всех плана действий, давал разноречивые приказы, но уже никак не мог изменить ситуацию. Жена, которую он всегда ненавидел, переиграла его. В это время в Зимнем дворце царила эйфория от того, что получилось избавиться от несносного государя. Войска присягали Екатерине целыми полками. По городу с утра ходили кем-то пущенные слухи, что царь упал с лошади и разбился. Екатерина же отдала приказ арестовать Петра и сама в форме лейб-гвардии Семеновского полка выдвинулась во главе войска в сторону Петергофа. Петр с оставшимися ему верными людьми срочно на яхте выехал в Кронштадт, но его туда уже не пустили. Из Ораниенбаума он послал письмо Екатерине, где соглашался на отречение. Никита Панин составил манифест и 29 июня 1762 года Петр его подписал, после чего его под сильным конвоем отвезли в Ропшу. Переворот свершился. И впоследствии разговоры о царственных сидельцах –Ропшинском узнике Петре Федоровиче и еще в пеленках венчанном на российский престол Шлиссельбургском узнике Иване Антоновиче – то затихали, то всплывали вновь. И тот, и другой сидельцы долго не прожили и были похоронены без царских регалий, по-простому. Их не стало, а нарыв разрастался и грозился прорывом. Он не мог не прорваться. *** Перевернув последний листок, Мирошников задумчиво протянул: – И что? Уже сколько лет прошло, а разговоры о тех днях и сейчас не стихают, очень часто становясь темой для обсуждения в разных тайных кружках, которыми занимаются жандармерия и прочие службы. Зачем мне нужна эта информация, эта версия давних событий? Почему она так эффектно доставлена, упакованная в рябиновый антураж, изрядно нашумевший в городе? – Думается, Константин Павлович, – прогудел Горбунов, – этому ловкому господину было очень нужно, чтобы бумаженции эти попали именно к вам. Потому так драматично и обставлен сей спектакль. Мы с вами ломали голову, почему такие малые ущербы были в этих, как вы остроумно высказывались, недоограблениях. Хитрый вор развел эту криминальную историю вокруг рябиновых лоскутов, чтобы у всех на устах была эта история и чтобы сильно заинтересовала вас, а теперь вам подбросил интересующую его важную информацию. – Или ту, которую лично онсчитает важной. Рябиной он и подчеркнул важность передачи. И надо видимо понять, почему именно изобретательный преступник считает эту информацию столь важной, – подхватил Мирошников. |