Книга Мирошников. Дело о рябине из Малиновки, страница 108 – Идалия Вагнер

Послушница, отворившая калитку, не пустила Мирошникова, сказав, что матушка не давала на его счет никаких указаний, а мужчине нечего делать в женском монастыре.

По ее словам, игуменья по делам выехала из монастыря и обещала вернуться только к вечеру. Пришлось писать записку, что разговор с Машей не доведен до конца. Константин в самых почтительных словах просил матушку дать дозволение на следующую встречу.

Довольно поздно вечером принесли записку от матушки Евфалии. Она просила не настаивать на скорой встрече, поскольку сестра Илария занемогла. Разговор состоится, но пока неясно когда. Следовало подождать.

Возбужденный Константин то носился из угла в угол комнаты, взлохматив обычно аккуратно уложенные волосы, то по своей привычке пытался облачить услышанную невероятную историю в привычные схемы и таблицы, то выбегал на улицу и бродил по двору в ожидании посыльного из монастыря. Ничто не могло отвлечь его от мыслей о судьбе несчастной Маши и ее душевнобольного брата.

По логике вещей и в соответствии с Уложением о наказаниях выходило, что Маша виновна, потому как скрыла преступление и прятала преступника. Ее брата должны были изолировать в лечебном учреждении, ведь, скорее всего, мысль об убийстве у него зрела давно, когда они с дедом обсуждали предательство Серафимы. Василий был опасен для общества, но Маша не знала о страшных планах.

Сейчас настоящий преступник мертв. Его подстрекатель дед Клим – мертв. Даже Серафима, которая предала Клима, тоже мертва. Жива Мария, и ее могут заставить ответить за всех.

Вряд ли Василий, который почему-то хотел посвятить Константина в эту историю, представлял, что за его злодеяния отвечать придется сестре, весь грех которой был в огромной любви к брату и желании уберечь его. В его больной голове не было места для этой мысли. А Маша, увозя брата все дальше и дальше, только приближалась к тяжелой развязке.

Косточки на четках щелкали с немыслимой быстротой, пытаясь помочь хозяину решить задачу со многими неизвестными.

Лишь на следующий день за Константином пришли. Он надеялся сейчас же увидеть Машу, потому практически бежал к монастырю, но ему пришлось остановиться перед калиткой, немного подождать, а только потом проследовать в кабинет игуменьи.

Матушка Евфалия в кабинете оказалась не одна. Рядом с ней находился невысокий мужчина, всем видом напоминавший доктора, а в углу сидел странный лохматый мужчина с явными следами тяжелейшего похмелья. Он с трудом дрожащими руками налил себе в стакан воду, в три крупных глотка ее выпил и только потом поднял мутные глаза на вошедшего Мирошникова.

Недовольная матушка ворчала:

– Что делать с тобой, чадо скудоумное. Многомудрое, но скудоумное. Рассказывать тебе о вреде чрезмерного пития бесполезно. Оскверняешь дом, в котором обитают благочестивые монахини и послушницы, пребывающие в уединении и предающиеся молитвам. Давай соберись, да делом надо заняться.

Мужчина, похожий на доктора,согласно кивал головой, а второй мужчина загудел неожиданно густым голосом:

– Как всегда права, матушка Евфалия. Питие есть грех. Аз есмь грешник.

Игуменья отмахнулась от мужчины и обратилась к Мирошникову, указав ему на стул:

– Господин Мирошников, нам о многом надо поговорить. Видит Бог, я не зря вынуждена терпеть в стенах божьего дома эту заблудшую овцу, греховодника и распутника, которого зовут Ипполит Валерианович Баринов. По странному стечению обстоятельств он блестящий адвокат, о прочих ипостасях, которые ему присущи, я умолчу. И он, к сожалению, сейчас нужен.