Книга Агнес, страница 103 – Хавьер Пенья

Скажем так: едва увидев обложку книги, он позеленел. Кровь приливает к пальцам, но на это требуется время. В данном конкретном случае на это уходит целый триместр.

— Это псевдоним, — говорит она, — никто не знает, кто он: на клапане вместо фотографии автора стоит Икс, как у…

— Томаса Пинчона. — Он заканчивает фразу за нее.

— Окей, молодец, — говорит она, — полистай, пока я лежу в ванне, вот увидишь, книга не оставит тебя равнодушным. Это необычно, неожиданно…

Немыслимо, невероятно.

Как отличить смертельный удар от удара несущественного посреди удара судьбы? Шум один и тот же. Смертельный удар порой не сталь громоподобен. Заглушенный музыкой Джорджа Гершвина в исполнении оси вентилятора обогревателя, он звучит как сухой толчок. Чпок. Стук почти металлический. Покрытый кожей череп есть не что иное, как еще один ударный музыкальный инструмент. Нет времени закричать, нет времени вообще ни на что. От падения до смерти не проходит и секунды. Лаже если ростом ты — метр девяносто.

А потом ты входишь в ванную и видишь эту картину. Слишком длинное тело в стишком короткой ванне. Неподвижное. Мертвое. Перебор эмоций за одну ночь. Кровь, по словам Форета, побежала по его жилам быстрее, чем когда-либо, того и гляди доберется до Москвы раньше него.

Смерть в последнее время так и ходит возле него кругами, но тело Ургуланилы — первое мертвое тело, представшее глазам человека, которому предстоит стать Луисом Форетом. Первый покойник. Покойница, размеры которой только добавляют патетики этому зрелищу. Хотя поза, в которой она застыла в ванне, не очень-то отличает ее от мухи с лапками кверху. Крови нигде нет. Он прощупывает ей левую грудь, надеясь обнаружить там сердце. Он и представить даже не мог, что у Ургуланилы такая объемная грудь. Возможно, она и не столь велика, когда есть сексуальный мотив, но когда ты стремишься почувствовать биение сердца, молочная железа уподобляется яичному лотку в студии звукозаписи — заглушает все звуки. Или же все дело в том, что концерт окончен.

Он вцепляетсяв руку, погруженную во все еще теплую воду: пульса не находит, но, по его словам, в таких делах он полный ноль, даже градусник поставить не в состоянии. Он окликает ее. Пытается назвать по имени. Он назвал ее Ургуланнлой. Говорит: проснись, Ургуланила. Проснись, чтоб тебя. А сам д умает, что последнее, чего сейчас не хватает, так это обидеть ее придуманным им прозвищем. И думает о том, что вышло бы даже забавно, если бы она сейчас сложилась пополам и злобно бросила ему в лицо: какого хрена ты меня так назвал?

Ургуланила, ты и понятия не имеешь, что сделала для меня с этой своей книгой. Ты не можешь сейчас умереть. Не сейчас.

Карие глазки-булавки Ургуланилы пялятся в кафельную плитку с керамическим крючком для полотенец. Он просит ее подождать, не умирать, пока она не прибудет в Либурн. Убеждает ее в том, что умирать в чужом гостиничном номере — дурной тон. Тем более если ни хрена не знаешь хозяина этого номера. Он дает ей пару пощечин. Потом еще одну. Хлещет со злобой. Даже с яростью. С удовольствием. Отвешивает пару таких оплеух, что мертвого поднимут. Только она не реагирует.

Придется обратиться за помощью. Теперь уже точно.

Он кидается на улицу, однако дождь разошелся не на шутку и льет как из ведра. Не успел он добежать до калитки, только садик пересек, но промок так, что с головы капало. В гостинице никого нет, это он и так знает. Хозяйка здесь не живет. Она где-то далеко, вместе со своим мотоциклом. Чтобы поговорить с ней, нужно предварительно договориться, записаться на прием, как к дантисту.