Книга Агнес, страница 101 – Хавьер Пенья

Он отвечает, что каждую из них прочел не меньше полудюжины раз.

Уже за пределами офиса турагентства она сказала, что, поскольку он в ее глазах — знаток Сент-Эмильона, пусть тогда отведет ее в свой самый любимый уголок города. Его любимый уголок Сент-Эммльона не главная площадь с террасами под сенью буков, с навесами и брусчаткой; не узкая эспланада, ведущая к колокольне монолитной церкви и ресторану с двумя мишленовскнми звездами; не средневековый монастырь, где подают игристое вино. Его любимый уголок Сент-Эмильона — свалка, старинные развалины неподалеку от гостиницы. Добраться туда непросто, но оно того стоит. Это не дом, а скелет: окно, теперь представляющее собой пустоту в обрамлении камней, и стена метров восьми в высоту; в стыках между камнями — мох и невзрачные цветочки, самозабвенно опыляемые насекомыми; внутри все поросло сорняками, но кое-где еще можно различить ступеньки, внутренние перегородки и то, что, судя по всему, было дымоходом.

Она спросила: и чем тебе нравится это место? Она говорит: а чем тебе приглянулись эти книги? Почему человеку нравится то, что ему нравится? Он что, на самом деле обязан тратить время на подобные разъяснения?

Но все же он это делает, он тратит время: говорит, что из одной из тех книг он узнал, что можно пробегать семьдесят километров в неделю, то есть триста километров в месяц, что, в свою очередь, означает около трем тысяч шестисот пятидесяти километров в год. Он объясняет ей, что место, которое было его домом, находится примерно в четырех тысячах километрах пешего хода от Москвы. Что, в свою очередь, означает, что за один год и три месяца он может добежать до Москвы, каковую цель себе и поставил.

— А что теперь? — спрашивает она.

— В смысле что теперь?

Это место, заброшенный участок, нравилось ему, потому что он представлял, как жили в этом доме сколько-то лет тому назад. Тридцать? Сто? Восемь? Невозможно определить, как долго простояли эти руины. Он воображал, где, в какой части этого дома, занимались любовью, в какой любовь разлеталась вдребезги, где жильцы узнали, что началась война, а где о том, что она закончилась, — да и которая из войн: война в Германии,Пруссии, Британии, Испании? — где рожали, где уходили в мир иной. Здесь жили истории призраков.

— Все истории любви — истории призраков, — сказала она.

И это она сказала не кому-нибудь, а ему.

Другая книга учит его быть отважным, учит не поворачивать назад: герой получает наследство, садится в машину, заводит мотор и отправляется в путь, он будет путешествовать до тех пор, пока у него не закончатся деньги. В общем, что тут еще скажешь, такой план видится ему непревзойденным.

А она ему говорит, что в этом плане как таковом ей видятся кое-какие пробелы.

— Например?

— Ну не знаю, — говорит она, — а потом?

— А что потом?

Она спрашивает, не пустит ли он себе пулю в лоб, когда добежит до Москвы.

Он же говорит, что это ему неведомо, что самоубийство само по себе его не особенно привлекает и что к тому времени он надеется найти какую-нибудь мотивацию.

Она говорит, что, возможно, она и есть та мотивация.

Он смеется, а потом говорит: я пошел готовить пули.

По словам Форета, в ту секунду над заброшенным участком появилась полная луна, и в ее призрачном свете ему удалось разглядеть нос Ургуланилы: прекрасный, идеальных пропорций. Один из самых красивых носов, что доводилось ему видеть, разве что он не был полностью уверен, считал бы он так, если б этот нос оказался перемещен на другое тело, нормальное, как он говорит, тело. А ее вагина? Какая, интересно, у нее вагина, призадумался он, по словам Форета. Какого она размера? Черная дыра, в которой мужчина поместится весь, целиком, как в одном эротическом рассказе?