Книга Агнес, страница 100 – Хавьер Пенья

Она немного разозлилась. Ургуланила. Она ужасно разозлилась, узнав, что они остались без билетов. Если б ты не застрял там со своим бокалом! Но что в таком случае было бы, знать она не могла. Ведь билеты на сегодня могли закончиться еще вчера. Или же в церкви во время экскурсии на голову им мог свалиться один из монолитных камней. Или же устроенный джихадистами теракт наглухо замуровал бы их под землей, оставив в объятиях клаустрофобии. В последние месяцы человек, которому предстояло стать Луисом Форетом, старался не грузить себя вопросами типа: а что было бы, если бы ты прикончил бокал чуть пораньше? По его словам, когда ты сам задаешь себе вопросы, хуже всего то, что самому и приходится на них отвечать.

Гостиница его — в трех минутах ходьбы от монолитной церкви. В Сент-Эмильоне все расстояния короче ног Ургуланилы. На стульях развешено белье человека, которому предстоит стать Луисом Форетом. Ее позабавил такой способ сушить белье. А где ж еще ему сушить эти тряпки? Сейчас зима, на улице дождь, влажно, балконав номере нет, только окно без маркизы и с кривыми ставнями, которые все равно не закрываются. А еще ее позабавил элемент декора в виде косухи — жесткой, из керамики или чего-то подобного, которая по воле хозяйки стоит в комнате. Может, она байкерша и ни разу в жизни не останавливалась в гостинице? Хотя это и гостиницей-то не назовешь, скорее просто дом с садом, где сдаются комнаты. В гостинице должна быть стойка администратора, разве нет? Однако для него кожаная куртка не из кожи — вещь очень полезная, на нее удобно повесить сушиться промокшее пальто. Он ставит эту штуку возле обогревателя. Потом включает Джорджа Гершвина — и готово. Еще в номере имеются китайская ширма и белый в черную крапинку комод. Городишке не светит приз в конкурсе на симпатию, а комнате — в конкурсе дизайна интерьеров.

— И что теперь? — спросила она, выйдя из турагентства.

В смысле что теперь?

Ему-то эта монолитная церковь вообще до лампочки. Он сказал, что пойдет за компанию, да и то еще до того, как она поднялась. Он ей это сказал, пока она сидела на табурете. Возможно, встань она на ноги раньше, все сложилось бы не так. (Однако, по его словам, он все еще старается воздерживаться от вопросов типа: а что, если бы она встала на ноги чуть раньше?)

Ургуланила в ванной комнате что-то напевает. В ванну она пока что не влезла, на самом деле она вообще еще одета. Он в курсе, потому что она ходит туда-сюда, копается в своем рюкзаке. Все больше трусов и лифчиков оседает на его бумагах. Она мурлычет «Common People», и ему это нравится. У них обоих, похоже, вертится в голове эта песня с того момента, как они познакомились.

А теперь, сказал он ей, закрыв за собой дверь турагентства, мы можем заняться чем угодно, но при условии, что недолго: через два часа спустится кромешная ночь, и ты уже не найдешь здесь ничегошеньки, даже милдью. Ургуланила понятия не имеет, что такое милдью, но это не важно, она ее всяко не найдет. Дерьмовая получилась метафора.

Когда Ургуланила обнаруживает наконец пузырек с солью для ванны, взгляд ее цепляется за его книги на прикроватной тумбочке, она берет их и листает. «О чем я говорю, когда говорю о беге». «Музыка случая». Она спрашивает: это что, книги, которые он читает? По словам Форета, в ответ он интересуется, неужели она думает, что книги лежат натумбочке исключительно для того, чтобы ими хвастаться. «Не думаю, — говорит она, — что не прочитать Остера и Мураками — повод для хвастовства».