Онлайн книга «Призраки затонувшего города»
|
Слава возбужденножестикулировал и выглядел как молодой гончий пес, взявший след. Прислушиваясь к своему помощнику, Савельев пытался вспомнить что-то важное, услышанное им ранее. – Ирина, скажите, – обратился он к хозяйке, – а когда Полежаев приносил вам рыбу, через какую дверь он входил? – Обычно он передавал мне ее на улице, через забор. А в последний раз через гостевую пристройку занес прямо на кухню. Там было открыто, вот он и вошел без стука, аж напугал меня. И все никак не уходил, топтался тут: то воды попить просил, то байки какие-то рассказывал. И в гостиную так и норовил заглянуть. Но я об этом уже товарищу Сидорчуку рассказывала. – Что ж, Слава, песочек придется собрать, оформи вещдоком, потом подумаем, отправить ли его экспертам. Пока не с чем сравнивать. Грудницкие и Бадейкины, наспех попрощавшись, с пробуксовкой помчались прочь из Леськово, оставив Кругловых одних. А сыщики поехали в местный опорный пункт совещаться и решать, что делать дальше. Окрестности Рыбнинска Ноябрь 1941 года Елизавета только что вернулась домой, устало сняла выпачканные в земле сапожки, сполоснула под рукомойником натруженные, в мозолях, ладони. Гудели ноги, ломило спину. Все трудоспособное население – от подростков до стариков – работало днем и ночью: в спешном порядке рыли траншеи вокруг города, устанавливали заграждения. После смены на заводе она вместе со всеми копала противотанковые рвы. Немецкие танковые части стояли менее чем в полусотне километров от границы области. Налеты вражеских бомбардировщиков, начавшиеся еще в первые недели войны, усилились. Фронт подступал все ближе. – Тетя Лиза, это ты? – тоненький голосок раздался из кухни. – А я чайник вскипятила. В коридор вышла девочка, худенькая, маленького росточка, закутанная в Елизаветину вязаную кофту, которая доходила ей до лодыжек. Неделю назад под Рыбнинском под бомбежку попал эшелон, перевозивший детей, эвакуированных из блокадного Ленинграда. Тех, кто остался в живых, разобрали по домам местные жители. Лизавета взяла к себе Соню, своих детей пока Бог не дал, да и неизвестно, даст ли в будущем. Выйти замуж до войны она не успела, все ее друзья-ровесники были на фронте. Кому суждено вернуться – неизвестно. А Сонюшка – сирота, будет ей за дочку, вдвоем-то легче. – Ах ты моя помощница! – Она ласково обняла девчушку, погладила чернявуюголовку. – Сейчас ужинать будем. Я тут хлеба принесла. Ставь на стол чайник, доставай кружки, картошка там еще холодная в кастрюле оставалась. А дед Василий, сторож наш, конфетку для тебя припас, просил передать. Елизавета положила на блюдце карамельку в замусоленном фантике. Глаза Сони загорелись, но личико по-прежнему оставалось печальным – девочка за все эти дни ни разу не улыбнулась, хотя понемногу оттаивала и к приютившей ее женщине тянулась. Только сели чаевничать, как в дверь постучали. Они никого не ждали, но, может, у соседей что-то случилось или на завод срочно вызывают? Лиза поспешила открыть и с удивлением уставилась на неожиданного гостя. Высокий крепкий мужчина лет сорока, в полевой форме и с мешком за плечами, с довольно большим свертком в руках, завернутым в вощеную бумагу, смущенно переминался на пороге. – Вы Елизавета Меркушина? Хотя что я спрашиваю, конечно, это вы, Лизонька, – пробасил незнакомец. – Копия старшей сестрицы. Выросла, расцвела. Я же тебя еще девчоночкой малой видал, а ты, поди, меня и вовсе не помнишь. Игнатий я… |