Книга Искатель, 2005 №11, страница 39 – Ирина Камушкина, Ирина Коротких, Василий Ворон, и др.

Я добрел до своей палаты и лег на койку. Пролежал впустую полчаса, и стало ясно, что уснуть не удастся. А тоска все давила, и не было от нее спасения. Я гнал от себя мысли о предстоящей работе, но знал, что работать все-таки придется.

Прав Самсоныч. Фигней занимаемся. Зачем писать то, что все равно никому не нужно? Просто ради того, чтобы заполнить ровными рядами строчек листы журнала? А потом эти журналы — те из немногих, что будут куплены, отволокут в пункт вторсырья для последующей переработки. Бумагу будто бы экономим, а бережем ли само СЛОВО? Для чего бросаем его в пустоту?

Или, может быть, все дело в том, КАК писать? Вдруг и здесь, в захолустном городишке с его военным гарнизоном, найдется что сказать людям стоящего?

Я перевернулся на спину и стал смотреть в потолок.

Что же я есть на самом деле?

Отец мой был геологом. Почти не вылезал из экспедиций, появлялся дома лишь изредка и снова уходил в Сибирь, в тайгу. Я обожал, когда он находился дома, это был настоящий праздник.

У ребят из моего двора и из школы отцы тоже бывали в командировках (слово для меня чужое, я привык к слову «экспедиция»). Из этих командировок они привозили своим сыновьям подарки — от игрушек до действительно полезных вещей. Я тоже ждал от отца подарков, но подарки эти были совсем иного рода. Он привозил из вечных своих экспедиций рассказы. И рассказы эти были не только описанием всевозможных случаев, приключавшихся с ним и его товарищами, но также байки охотников, егерей и просто жителей таежных деревень, с многими из которых отец был знаком и дружил. Рассказывал отец мастерски, я мог слушать его бесконечно долго, забыв обо всем на свете. Когда отец бывал дома, к нему постоянно заходили в гости его друзья-геологи, а были и те самые таежные охотники, правда, случалось это реже. От людей этих так и веяло какой-то мощью, спокойствием и надежностью. Казалось, что, окажись ты с этим человеком где угодно и в самых немыслимых условиях, никакая беда не будет страшна.

Допоздна засиживались они на нашей маленькой кухне или в родительской комнате, курили и делились нескончаемыми историями из сибирской их жизни — далекой и такой интересной. Я, сколько мог, сидел с ними, норовя задержаться подольше, но мать гнала меня в постель, и никакие мои уговорыне помогали. Глотая слезы, я шел в свою кровать, лежал, как сейчас, глядя в потолок, на котором, дразня меня, висела клинышком полоска света из соседней, запретной теперь комнаты. Я дожидался, когда обо мне забывали, припадал ухом к двери, недалеко от которой стояла моя кровать, и жадно ловил голоса.

Случалось, наутро, стремглав вернувшись из школы, я приставал к отцу, требуя рассказать то, что говорил прошлой ночью дядя Прохор. Отец смеялся и никогда не отказывал мне.

Память у меня была хорошая и, стремясь поделиться со своими друзьями услышанными диковинами, я пересказывал эти байки. Но в моих устах они почему-то теряли свой блеск и остроту, друзья начинали скучать, и я смущенно замолкал.

Однажды в школе, на уроке литературы, нас заставили писать сочинение по «Грозе» Островского. Читал я всегда охотно и помногу, и с «Грозой» был знаком, но образ Катерины меня не слишком интересовал и я, недолго думая, перенес на разлинованные ученические листы одну из баек, что услышал от отца накануне. На бумаге это оказалось куда более гармонично склеенным между собой, откуда-то находились нужные и удивительно точные слова и выражения — и это при том, что я не стремился передать услышанную историю дословно, а излагал ее своими словами.