Книга Искатель, 2005 №12, страница 60 – Рашид Валитов, Кирилл Берендеев, Алексей Голиков

— Джентльмены говорят только о деньгах, все остальное прилагается.

— А душа?

— А что насчет души?

— Есть одна душа, которая мне необходима, — Марго. Но как раз ее-то вы у меня отняли.

— Какие глупости. Я тебе все уже сказал. Короче так, надумаешь уйти из армии своей— подходи, помогу найти достойное денежное место; упрямые бойцы нужны всегда. А насчет Марго не звони мне больше никогда, не знаю я о ней ничего и знать не желаю.

— Рыбкин, ты для меня символ нашего несправедливого мира. Я ненавижу мир, в котором одни изнывают от скуки и безделья или от ежедневного воровства сотен тысяч, а другие тяжелым трудом едва зарабатывают на хлеб. Я гляжу на этот страшный мир и понимаю или он меня — этот мир, или я его. Пусть даже ценой разрушения этого мира. Чего мне его жалеть — он-то меня не жалеет.

— Сходи в революцию или в народ.

— Отключи трубку, Рыбкин, — сказал я, — не то я вспомню о минимальной оплате труда в России. Желаю тебе и твоей совести спокойной ночи.

Он, по-моему, не понял, что я не шучу.

— Ну, смотри, — сказал я, — как только у меня заведутся деньги, я найму частного детектива, и он докопается, как работает твоя фирма.

Но он все еще ничего не понимал, и так получилось, что я положил трубку первый.

Надо было оскорбить его как следует: спросить его, изнасиловал ли он уже дворничиху, имеет ли дело с чеченскими террористами и бывает ли его папа в Кремле.

Я ничего этого не сделал, а теперь об этом немного жалел.

Я опять стал думать о Марго и о ее нынешнем.

Они, наверно, уже вернулись из клуба. Жирный лежит в постели, завтра снова сложный день — выбивать дух из конкурентов, придумывать новое для обмана клиентов и налоговых инспекторов, считать наличные.

— Что ты возишься? — недовольно говорит он Маргарите.

Она уже сняла макияж, но еще не готова для сна. Она в белых трусиках и легкой маечке. Меня трясет от возмущения, что жирный видит это и не ценит каждого мига этой близости, не считает величайшим блаженством. Разбитый нос и испорченный галстук — слишком малая цена за это счастье.

— Не смей на меня орать, — говорит Марго.

В голосах, которые звучат ровно даже при обмане, супружеской измене, абортах, появляются визгливые нотки.

— Ах, у тебя просто нервы разгулялись, прими что-нибудь успокаивающее, — примирительно говорит жирный. — Завтра трудный день…

Ничего не принимай, Марго. И не думай о завтрашнем дне. Думай обо мне: я плачу в мансарде на Тверской — нашем бывшем доме, у меня на столе «Макаров», а завтрашнего дня уже нет.

Я представляю, как я пробираюсь в их дом и врываюсь в спальню, страшный, вытянув перед собой пистолет, и кричу что-то нечленораздельное, а они лежат в кровати, и я стреляю в них…

А потом мне становится неприятно от своего бессилия — я даже не могу наблюдать ее жизнь, я, бывший любовник, этим показываю самую идиллическую картинку жизни, далекую от правды. И потом, всяк волен испоганить свою жизнь так, как хочет. У нас свободная страна, а не ваххабитское государство. Пока еще.

Марго со мной не церемонилась. Тут она не ошиблась, я своим существованием уже не доставлю ей поводов для размышлений или сожалений.

И почему я не нашел себе другую женщину?

Я гляжу на женщин с опаской и недоверием. Меня и раньше иногда пронизывали острые приступы вражды к женщинам, настоящей злобной вражды. Потом была Марго, и вражда утихла.