Онлайн книга «Опасный привал»
|
– Потоп, – просипел Александр, – все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло, от человека до скота, и птиц[1]… Механик вдруг захохотал, хрипло, будто каркая: – И гады, инженер! Мы гады, мы выжившие лягушки! – Он тыкал пальцем туда, где среди льда корчились их товарищи,пока лед не сковывал их окончательно. Почему-то наступила тишина, лишь издали доносился грохот боя, и за плотной завесой метели снова не было видно ни зги. Последняя истерика истощила механика, он прошел совсем немного, на прямых ногах, и так же, не сгибая колен, прямо, как бревно, рухнул в ноздреватый снег. Александр, скрежеща комбинезоном, упал на колени, пытался его растормошить, поднять, волочь, но понял, что это бесполезно. Дальше он бежал уже один. Ну как бежал – ему казалось, что бежал, на самом деле еле переставлял ноги, сдирая кожу о заледеневшие штанины. А в голове металось комичное: «Да это просто Кранц[2]! В июне. Сейчас бы коньяку и под плед…» Мысли путались, ресницы слипались, он брел вслепую, и тут прямо из снега выросли двое. Они копошились с какими-то проводами у насыпи, протягивали, переругиваясь, чиркали спичками. Такие толстые, белые, одетые… «Как это называется? Ту-луп. По-лу-шу-бок. ШУБА». Тепло!!! Добыть, любой ценой добыть! Терзать зубами, душить руками, сдирать одежду вместе со шкурой! Он бросился на них – то есть потащился, сгибаясь по режущим ветром. Может, услышав звон льда, которым он оброс, русские обернулись, показали свои свиные хари, красные, распаренные – утрудились, вспотели! Один небрежно поднял автомат, Александр понял, что сейчас все кончится и не видать ему тулупа. С трудом задрав руки, он ревел и пер на них, рискуя нарваться на верную очередь, – но вдруг невесть откуда грянул выстрел, затем второй. Русский упал, упал и второй, и по спинам, по маскхалатам начали расплываться алые пятна. Уже на четвереньках фон Вельс ринулся к ним, набросился, снимая тулуп с одного, одновременно выворачиваясь, выползая из собственного ледяного комбинезона-гроба, влезая в чужую теплую одежду. Мертвецы остались на снегу, а Александр, стуча зубами, переоделся – и лишь потом понял, что палят уже по нему, что вокруг на снегу места живого не осталось, всё взлетали фонтаны снега – а ему хоть бы хны. Он, блаженно отходя в тепле, ощущал себя на небесах, где ни болезни, ни печали. Но автомат у одного мертвеца все-таки забрал, прикинул, откуда стрельба, – и шутя, не глядя, благодушно даже выпустил очередь. Кто бы спросил его: зачем? Ведь наверняка это свой, раз лупил по русским. Да кто знает. Он просто стрелял в ответ, не целясь,наугад. И попал. Послышались стоны и хныканье, точно ныл подстреленный заяц. Александр заглянул за снежный навал – там корчился мордой вниз какой-то тощий человек, плакал, выл, кусал снег, оставляя кровяные следы. И ругался… по-русски?! «Русский? Стрелял по своим?!» И был он не один. За него цеплялась, тонко скулила какая-то укутанная баба, скорее девчонка, платок сбился, торчали смерзшиеся кудряшки, на руках – сверток. Вокруг раненого и бабы, спаявшись как комья в снежной крепости, торчали еще несколько сопляков – не поймешь, мальчишки ли, девчонки, – все в одинаковых разбухших тулупах, в мокрых застывших валенках. Тоже попали в воду, теперь замерзают, иные уже окоченели. Александр сгоряча крикнул: |