Книга Искатель, 2005 №3, страница 77 – Станислав Родионов, Михаил Старчиков, Анатолий Герасимов, и др.

Я впервые не знал, что ответить. Этот мир психологической неопределенности не был моим миром. Я привык к ясности и трезвой логике. Но ответить сакраментальной фразой «Чужая душа — потемки» сейчас уже не мог. В глубине моего мозга зародился и, видимо, развивался какой-то процесс, который беспокоил меня и не давал собраться с мыслями. Но отвечать было все же надо, и я промямлил:

— Видимо, для вашего приятеля все-таки определяющее значение имела внешность. Не так ли? Но, возможно, я ошибаюсь. — И неожиданно для себя брякнул: — Чужая душа — потемки.

Олсен взглянул на меня, ничего не ответил и опять отвернулся к окну. Я был несколько смущен и озадачен. Не своей несообразительностью, нет. Оказывается, рядом с моим геометрически строгим и четким миром мужественных людей, искателей, пионеров, миром планет, систем и галактик, существует мир людей и их отношений. Яркий, но очень сложный. И, с очевидностью, интересный.

Мой взгляд упал на светившийся красным светом экран внешней связи корабля. Сектор радиомолчания! Минуты, когда межпланетные корабли не имеют права на прием и передачу информации, а слушают эфир — не подает ли кто сигналбедствия, не нужна ли кому-нибудь помощь. Я знал, эта традиция имеет многовековые корни и воспринята космическим флотом еще от морского флота Земли. За сотни лет она была нарушена только один раз незадолго до начала Эры Воссоединения. Тогда какой-то безумец, спасая свою любовь, бросил в эфир в «минуту молчания» отчаянный призыв к своей возлюбленной. За такое полагалось жестокое наказание. Сотни кораблей слышали этот «SOS» любви, вполне могли запеленговать источник и определить нарушителя. Но ни один капитан не сообщил в морскую инспекцию о передаче, не выдал радиста.

Впервые услышав эту историю, я подумал, что оторвал бы руки и ноги эгоисту, который ни в грош не ставил чужие жизни. А что я думаю сейчас? Может быть, я был не прав и на свете есть нечто выше логики, сильнее формального понятия о долге.

Я смотрел на экран и думал о людях, которые могут пожертвовать собой во имя других. Не человечества в целом, а конкретного, отдельно взятого человека. Невольно возникли в памяти строки рубаи древнего поэта Омара Хайяма, запомнившиеся мне еще с Академии: «Чем за-общее счастье без толку страдать — лучше счастье кому-нибудь близкому дать. Лучше друга к себе привязать добротою, чем от пут человечество освобождать».

Я смотрел на экран и словно заклинал его в чем-то. На душе стало тревожно. Олсен сидел рядом, сгорбившись, устремив неподвижный взгляд в одну точку. Кровавый, живой, пульсирующий экран опять притянул мой взгляд. Время молчания еще не прошло, еще двадцать минут. Что же меня так встревожило? И почему Олсен, вдруг оторвавшись от своих раздумий, тоже напряженно и растерянно смотрит на экран.

И тут экран начал бледнеть. Это было невероятно и нереально, как наваждение. Вот он стал из розового голубым, и по этому фону побежали, понеслись, полетели такие знакомые и теперь рвущие душу слова, повторяемые динамиком: «Олсен, родной, любимый, это была ошибка! Я жду! Твоя Вега ждет тебя!»

И всё. Экран опять стал краснеть. У меня все плыло перед глазами. Проскочили обрывки мыслей о переселении душ, повторяемости прошлого и еще чего-то такого же. Олсен рванулся с кресла. Я сидел рядом и явно мешал ему.