Книга Искатель, 2005 №3, страница 29 – Станислав Родионов, Михаил Старчиков, Анатолий Герасимов, и др.

— Все лежишь?

— Не курю здесь, семечки не щелкаю.

— В церковь бы сходил.

— Зачем?

— Может быть, Господь наставил бы тебя на путь истинный.

— А я не ворую.

— Работать надо. Распустила вас демократия.

— Не в чем мне в церковь идти. Шмотье обветшало.

— Церковь всяких принимает, не театр.

Она зашаркала шваброй по ступенькам, мыла лестницу. Однообразное постукивание и позвякивание удалились. Пузырек впал в дрему…

Крик снизу его поднял:

— Пузырек, иди сюда!

Он подчинился и резво побежал вниз. Уборщица стояла у входной двери и протягивала ему небольшой плоский сверток:

— Зачем ты это засунул?

— Куда засунул?

— За паровую батарею. Возьми.

Пузырек спорить не стал, потому что уборщица есть хозяйка лестницы. Приняв сверток, он поднялся на два этажа и встал у окна. Надо развернуть — не труп же. Он оборвал бечевку и снял полиэтилен. Рогожка? Какая-то плотная ткань, выкрашенная с одной стороны. Мазня. Да нет, цвета и оттенки. Даже красиво… Картина…

Мысль, почти радостная, вытеснила сонливость, словно выжгла, ведь за эту картину могут дать бутылку.

Даже самое неприятное и трудное дело бросать жалко, потому что вложен труд. Любая работа — это кусок прожитой жизни, а жизнью не разбрасываются.

У меня папка раздулась от протоколов допросов, Анатолий Захарович готовил мне список коллекционеров живописи… Я наметил встречу с закупочной комиссией музея и с толковым атрибутором… Я изучал справочники музеев, галерей и аукционов; всех этих «Кристи», «Метрополитен», «Сотби», «Тейт»…

И картина нашлась. Уголовное дело я прекращу за отсутствием состава преступления. Если строго, то какой-то состав был. Ну, кража с последующим отказом от преступления… Но чего обременять милицию поисками этого человека, если картина возвращена? Звонил директор музея и рассыпался в благодарностях. Я принимал, хотя ни моей заслуги, ни заслуги уголовного розыска в этом деле не было.

Оставалось допросить бомжа по кличке Пузырек и написать бумагу о прекращении уголовного дела. Но сразу отключиться я не мог: любое расследование оставляло в моем податливом сознании след, как протектор на мягком грунте.

Уголовный розыск поработал. Бомж Пузырек в кражах не замечался, кроме мелких на кладбище. Жилой дом, где обнаружили полотно, никакого отношения к музею и криминалу не имел. Тогда что? Вор не нашел покупателя? Картину потерял? Подкинул? Бессмыслица.

Но ведь есть специалист, профессионал, который в консультации не откажет…

Художник ухмылку спрятал в бороду:

— Пришли меня допрашивать?

— Допрашивать я вызываю, — ухмылку мне спрятать было некуда.

— Тогда чем обязан?

Не нравилась художнику моя профессия. Исчез былой контакт, и, чтобы его зачистить, я обронил безмятежно:

— Коньяк у вас терпкий, Анатолий Захарович.

Он кивнул согласно и провел меня к заветному столу-пню. По запаху я понял, что терпкий коньяк художник уже принял, и, похоже, принимал его каждодневно, и добавил со мной как с гостем. Видимо, новая порция толкнула на откровенное удивление:

— Сергей Георгиевич, я думал, что украденное ищут милиционеры, а не следователи прокуратуры.

— Правильно думали.

— В Лондоне, в Скотланд-Ярде есть отдел по антиквариату. Даже в Египте создана антикварная полиция.

— Считаете, я ищу у вас картину?

— Значит, пришли за списком коллекционеров полотен.