Книга Искатель, 2005 №6, страница 82 – Боб Грей, Андрей Левицкий, Андрей Бекеша, и др.

Выяснилось: подоить втемную корову Ленка не сможет. Дедок дал стопку бумаги.

— Иди, пошвети, — сказал он тебе.

С дойкой и освещением у вас плохо получалось. Все же кое-как, наполовину, трехлитровый баллон наполнился.

Вы возвратились к костру. Еще обжигая пальцы и мастеря фитильки из бумаги, чтобы подсвечивать ночной доярке, ты обратил свое уставшее и притупленное внимание на листки. Теперь ты разглядел, что костер разжигался… выборными бюллетенями в местную думу. Во всех них, тебе попадавшихся, привередливые избиратели вычеркивали какую-то Абдулловну. Нетрудно было догадаться, что это дочь героя-чабана.

Тебе вспомнилась весенняя предвыборная кампания. Многочисленные родственники и соплеменники Абдуллы обходили каждый дом, агитируя за красавицу Айшат.

Ты не понимал, зачем в твоем сознании всплывают один за другим эпизоды, мало относящиеся к тебе. И нанизываются, нанизываются на хрупкий стебель сознания. Ну и что с того, что тогда на избирательном участке ты свой бюллетень отдал чернявым ребятам за две бутылки водки? Во-первых, ты не алкоголик, а малопьющий, и водка пошла на хозяйственные нужды. Во-вторых, тебе все равно, кого там выбрали в местную думу. Ты даже не интересовался. Но, кажется, не Айшат. А вообще-то она, Айшат, красивая женщина, и как о всякой красивой, о ней болтали всякое. За что суровые чернявые парни из абдуллаевских агитаторов обещали болтунам и болтушкам вырвать языки с пищеводом. А один из них выразился так: хоть и блядь, зато наша.

А вообще, бабы все одним миром мазаны, решил ты однажды для себя. Когда от некрасивой, в возрасте и добропорядочной учительницы подхватил триппер. С тех пор, поминая позор амбулаторного лечения, ты был неоправданно осторожен с женщинами.

Да и они, по правде, тебе особого внимания не уделяли. Вот разве такие, как толстуха Ленка, которая сейчас расплылась седалищем на каком-то холмике и торчала из темноты круглыми коленями. Она и дедок,держащий меж ног баллон с молоком, молчали о чем-то о своем, об общем. А ты хотел домой. И что, собственно, тебя держало? Ты без слов поднялся и пошел. Тебя никто не окликнул.

Безадресная, казалось бы, тропинка, едва проглядывавшая из травы, своей непроторенностью вела тебя прочь от кладбища. Если б у тебя был изощренный ум, к тому же не засоренный хаотичными нынешними событиями, ты бы усмотрел в этом что-то символичное. И кладбище при оглядке смотрелось скорее романтично, чем жутковато.

Ты подошел к старому мосту. Командно-административный шлагбаум, недавно появившийся здесь вместе с железобетонными блоками, преграждал тебе путь. Ты, потоптавшись в нерешительности, нырнул под него. Только тополек на обочине, прогнувшись в подобострастной вытяжке, стоял перед тобой адъютантом. А рядом — белая березка, жертва поэтических домогательств, инородная здесь и уже с поредевшей кроной.

Впереди тускло светились огни райцентра, зримо агитируя за продолжение электрификации. Легкий ветерок с химическим акцентом дул со стороны асфальтового заводишки. Позади послышался разнобой торопливых шагов. Ты обернулся. На фоне аллегорического перелеска торчал указательным пальцем уже поднятый шлагбаум. Слегка покачиваясь, он указывал на фундаменталистский месяц. Посреди дороги семенили два знакомых силуэта. Тебя догоняли толстушка и старый зэк. Ты предусмотрительно прибавил шагу, но вскоре родственная пара тебя настигла, тяжело и асинхронно дыша.