Книга Смертельная удача, страница 107 – Ричард Томас Осман

— Последний шанс, Рон, — говорит Донна. — Пожалуйста, давайте друг другу поможем.

— Извини, Донна, — отвечает дедушка. — Наша позиция тебе известна. Нет преступления хуже стукачества.

Кендрик гордится упрямством деда, но что-то не дает ему покоя. Он знает, что стучать полиции плохо, но также знает, что есть преступления хуже стукачества.

50

— Вы с Донной собираетесь пожениться? — спрашивает Элизабет. Богдан снимает с потолка на кухне старую лампу.

— Если она предложит — может быть, — отвечает Богдан.

— Думаю, она ждет, что вы предложите, — говорит Элизабет.

— Нет. — Богдан достает новую лампу из коробки с логотипом «Джон Льюис»^[16]. — Такими вещами у нас обычно она занимается.

— Ясно, — кивает Элизабет. — А какими вещами обычно занимаетесь вы?

Богдан пожимает плечами:

— Выношу мусор. И просто люблю ее.

— Боже. — Элизабет закатывает глаза.

Богдан устанавливает новую лампу:

— Сколько стоит эта лампа?

— Не знаю, — отвечает Элизабет. — Заказала онлайн.

Довольный проделанной работой Богдан слезает с кухонного островка.

— Красиво? — спрашивает Элизабет. — Я в таких вещах не разбираюсь.

Богдан смотрит на лампу:

— Нормально. Стивену бы понравилось.

— Это главное, — кивает Элизабет.

— Но зря вы потратились на «Джона Льюиса». Надо было меня попросить. Я бы раздобыл вам такую же за полцены.

— Стивен все покупал в «Джоне Льюисе», — говорит Элизабет. — Я и не знаю других магазинов. Захожу на сайт и все там заказываю.

— Лучше ко мне обращайтесь, — отвечает Богдан. — Я все могу купить на строительном рынке. А все, что нельзя купить, сделаю своими руками.

— Стивен все покупал в «Джоне Льюисе», — повторяет Элизабет. — А я хочу, чтобы он был счастлив. Поэтому готова потратиться.

Богдан садится на табуретку:

— Вы вроде повеселели. Не выглядите счастливой, но повеселели.

— Никто не рассказывает, как это бывает, Богдан. Никто.

— Вы о смерти?

— Да, — отвечает Элизабет. — Даже если взять все слова, написанные о горе. Все сочинения поэтов вплоть до последней строчки. Все признания друзей, рыдавших у вас на плече, все пролитые слезы. Даже если взять все это и бросить в колодец, вы все равно не услышите, как слова достигнут дна.

— Но не напрасно же все это было, — говорит Богдан.

— Не напрасно, — кивает Элизабет. — Но есть одно но. Видите его кресло?

Богдан смотрит на кресло Стивена в гостиной.

— Где он, Богдан? Где Стивен?

— Что ж, — говорит Богдан, — думаю, он в маленькой урне, вы же помните?

— Не его прах, — отмахивается Элизабет. — Я знаю, где его прах. Где сам Стивен? Куда он делся?

— Может, вам чаю налить? — предлагает Богдан.

Элизабет заходит в гостиную и проводит рукой по спинке кресла Стивена.

— В мире столько людей и мгновений, — говорит она.

Богдан подходит к ней:

— И деревьев. В мире вообще много всего.

Элизабет смотрит на него:

— Повсюду любовь, каждый день, и повсюду печаль. Вы только представьте: столько любви и столько печали. Столько поцелуев и биений сердца; каждую секунду кто-то ждет возлюбленного и каждую секунду кто-то понимает, что возлюбленный не придет. Можете это представить?

Богдан смотрит вверх, потом поворачивается влево: он действительно пытается все это представить.

— Это невозможно, — говорит Элизабет. — Это вне человеческого понимания.

Богдан вздыхает с облегчением.

— И все же, — замечает она, — все здесь, в этом кресле. Все эти мгновения — в кресле, которое мы купили в антикварном магазине в Стратфорде или где-то еще, я уже не помню. Стивен клялся, что оно влезет в багажник, но оно, конечно, не влезло, и он взвалил его на крышу. Сайренсестер, вот где мы его купили, не в Стратфорде. Мы ехали домой со скоростью двадцать миль в час; Стивен придерживал кресло, высунув руку в окно, а когда мы добрались до дома, выяснилось, что кресло не помещается в лестничный проем, и мы вызвали мастера, чтобы тот отпилил ему ножки…