Книга Слепые отражения, страница 6 – Оксана Одрина

Яблоки… Яблоки… Почему яблоки?..

Холодный дождь захлестывал в салон и бил по щекам Стеклянное крошево, бывшее недавно лобовым стеклом, развалилось на бардачке, прилипло к одежде и мерзко копошилось на лице. Ремень безопасности вдавливал пришедшего в себя Вадима в сиденье так сильно, что теперь душил и ломал грудь. Не в силах повернуть голову, он наощупь искал кнопку, чтобы отстегнуться, а пальцы не слушались и соскальзывали. При этом другой рукой он как мог прижимал к себе слепое зеркало. Отец просил подержать, и Вадим подержит, сколько сможет. Правда, он ног не чувствовал, словно их и не было. Не понимал, что с ним, почему дышать так тяжело, что мешает выбраться на улицу. С каждой секундой видел все хуже, будто краски вокруг медленно выкачивали в неизвестность, а взамен внутрь автомобиля, где они с отцом сидели, вливали непроглядную черноту, глубже и глубже вдавливая Вадима в удушье. И где папа…

— Папа… — прохрипел он, уже почти не управляя собой. — Папа…

Но никто не ответил. Зато прямо перед собой он вдруг так четко увидел заляпанные грязью красные яблоки, что вмиг вспомнил все случившееся и дернул головой к отцу, но тотчас снова лишился чувств.

Когда же Вадим вновь очнулся, то не сразу разобрался в происходящем: все как в тумане было, во сне, не с ним, а с другим человеком. Он лежал в машине скорой помощи. Хоть и слегка размыто, видел, а вот пошевелиться не мог совсем. Еще боль в ногах была такой нестерпимой, что он, не переставая, неконтролируемо стонал. Врачи непонятно что говорили ему, спрашивали о чем-то, спорили между собой, куда-то везли. Трясло сильно. Потом была темнота, из которой так неожиданно проявился белый потолок и бегущие по кругу слепящие лампы, что Вадим сначала крепко зажмурился, пытаясь справиться с подкатившей дурнотой. И дурнота отступилась, сменившись приступом лихорадочного бреда, когда он метался из стороны в сторону, теряя те немногие силы, что еще у него оставались.

— Папа… где же папа?.. — твердил он в горячке. — Вместе же были…

Никто не откликался, а сам он то и дело терялся в странных сумерках, где снова и снова ему виделись осколки зеркал на стенах незнакомого разоренного подвала. Так много мерещилось ему этих странных стекляшек — запачканных, неухоженных и настолько старых, что Вадим в них даже не отражался. Когда же он, находясь в очередном глубоком беспамятстве, только попытался покинуть зеркальный склеп, незрячие осколки словно ожили, со звоном повалились на пол и секунду спустя сгрудились у двери, настолько угрожающе ощетинясь вверх каждый личным заточенным острием, что Вадим, измотанный и слепотой, и враждебностью этих стекол, вскипел:

— Чего вы все от меня хотите?! Я не понимаю! Давайте, покажите мне уже хоть что-то! Или выпустите! Слышите, отпустите меня!

Именно тогда Вадима и в самом деле отпустили. То есть он так подумал, когда услышал собственный сиплый крик и пришел в себя. Голос его тотчас оборвался. Перед ним была стена, выкрашенная до потолка в голубой цвет. Он лежал на невероятно жестком матрасе, провалившись затылком в неудобную подушку. Оказался укутан в одеяло, но почему-то под ним изрядно продрог. Грудь ему зачем-то сдавили до того туго, что дышалось неестественно тяжело. Еще раскалывалась голова. Не переставая ныло левое плечо, подергивая судорогами лопатку. А пальцы рук настолько сильно сжались в кулаки и заиндевели, что не разгибались.