Книга Райские птицы, страница 37 – Анастасия Вронская

– Я лишь задала вопрос, – наконец произносит она. – Не стоило так на меня бросаться.

– Тогда выбирай слова осторожнее, Марфа, – вмешивается Иван с оттенком укоризны. – Веста – наша гостья. Я бы даже сказал, гостья короны.

Марфа не опускает взгляд, напротив, он загорается дерзким огнем, и боярышня приподнимает подбородок. Украсив лицо ядовитой улыбкой, говорит:

– Хорошо, я поняла. Прошу прощения у короны.

Рион сохраняет невозмутимость, лишь кулаки сжимаются, выдавая скрытую ярость. Он не утруждает себя ответом, просто кивает, не придавая ее словам значения. Князь разворачивается к дверям, в немом приказе глядя на стражу, – один из солдат тут же отворяет вход в покои.

Иван касается моего плеча, легонько подталкивая вперед. Марфа же остается на месте, ее взгляд, полный тихой злобы и гордости, следует за нами, как за добычей. Понурый Володарь остается за дверьми, пока мы трое входим в спальню.

Спертый горечью болезни воздух щекочет ноздри, заставляя дышать осторожно и неглубоко. Сырость и затхлость будто впитались в стены, а тяжелая тишина нависает над комнатой, давя на грудь. В центре, под шелковыми паланкинами, располагается массивная кровать, на которой едва заметно шевелится исхудавший Великий князь Светогор. Его побелевшее лицо растворяется среди множества подушек, а слабое дыхание доносится сквозь мрак и холод, окутывающий умирающее пространство.

– Отец? – тихонько зовет Рион, присаживаясь на край постели. Ощущая себя чуждо, замираю в дверях. Великому князю совсем худо. Легкое благоухание лекарственных трав и сырость старого белья, пропитанного потом и давно не видевшего свежего воздуха, переплетаются с тяжелым духом, характерным для комнат, где долгое время царит недуг.

На зов сына Светогор кряхтя с трудом разлепляет заплывшие веки. Его взгляд сначала медленно блуждает по комнате, пока Великий князь пытается осознать, где находится. Пальцы на исхудавшей руке дрожат, но он все же пытается поднять ее, стремясь дотронуться до зовущего его сына.

– Рион… – Голос слабый, едва различимый, но в нем звучит эхо прежней воли, которая некогда управляла четырьмя княжествами. Он тянется к сыну, но, не успев его коснуться, взором цепляется за тень, стоящую у дверей. За меня.

Светогор смотрит прямо, словно видит морок.

– Кто… это? – срывается с его пересохших губ.

– Это Веста, отец, – тихо отвечает Рион, бросая на меня короткий ободряющий взгляд. – Расспросишь позже, а сейчас… вот…

Рион медленно поднимается с постели. Он отступает в сторону, освобождая мне место у изголовья. Иван мягко касается локтя, подталкивая меня вперед.

Не считая прожитые годы, я редко думала о смерти, но один лишь взгляд на Великого князя, неизбежно чахнущего от болезни, наталкивает меня на две мысли. Первая из них – я боюсь смерти.

Вторая – это неприятное, прокравшееся под ребра склизкое сожаление, что я и сестры имели мысли отказать Риону в просьбе дать яблоко. Древо, хоть и не имеющее мочи молвить, сказало все само: оно даровало плод, не наблюдая больного воочию; оно просто знало. А действительно ли мы охраняли его все это время, а не держали в заточении от тех, кто так нуждался в силе молодильных плодов?

Часть меня остается вариться в соку собственных мыслей, пока другая возвращается в действительность. Я шагаю вперед, запустив руку в покоящееся на поясе лукошко, и выуживаю переливающееся златом яблочко.