Книга Сломанная жена генерала дракона, страница 9 – Кристина Юраш

— Жарче топите. И принесите ещё два одеяла. Шерстяных.

Один из слуг замялся:

— Но, господин… в комнате и так жарко, как в бане…

Генерал взглянул на него — не гневно, а так, будто тот только что предложил оставить раненого в снегу.

— Сделай.

Он вернулся к кровати, опустился на колени и, не глядя на меня, взял мою руку. Пальцы его были горячими, почти горячее, чем нужно. Он сжал их — не нежно, а как будто проверял: живы ли ещё?

Только убедившись, что они тёплые, отпустил.

А я… Я даже не поняла, зачем он это сделал.

Я едва балансировала на грани сознания, обрывками цепляя то роскошные обои с золотым тиснением в виде драконов, то подсвечник, то темный проем окна, за которым все еще бушевала метель.

Меня положили на кровать — мягкую, как облако, усыпанную подушками и шелковыми покрывалами.

Руки слуг коснулись моих ног — осторожно, дрожащими пальцами. Они хотели снять туфельки.

Я всхлипнула. Боль вспыхнула, как молния.

Генерал тут же оттолкнул их.

— Никто не трогает её! — рявкнул он. — Ждите доктора!

Он стоял у изголовья, сжав кулаки, и мерил шагами комнату, как зверь в клетке.

Я смотрела на него — на его напряженную спину, на то, как дрожит его правая рука.

Он не знал меня. Не должен был спасать.

Но он сделал это.

— Почему… — прошептала я, уже теряя сознание. — Почему вы… остановились?

Он обернулся. Подошел. Опустился на колени у кровати — не как спаситель, а как человек, который только что нарушил собственный запрет. Его голос дрогнул, едва слышно:

— Потому что ты кричала…

Он замолчал. Сжал челюсти. И добавил тише, почти шепотом:

— А я… услышал.

Будто эти слова стоили ему больше, чем жизнь.

И я заплакала, как маленькая девочка. Слёзы катились по моим щекам, а я не знала, от чего плачу. От боли или от того, что в мире нашлись руки, которые вынесли меня из сугроба.

Его пальцы коснулись моей щеки — теплые, грубые от шрамов, но невероятно осторожные. И в этом прикосновении я почувствовала не спасение… а возвращение. Как будто весь этот мир, полный льдаи предательства, наконец-то нашел того, кто не боится быть добрым — даже если это больно.

Но в последнем проблеске сознания я поняла: меня услышали. И, может быть… меня спасут.

Тепло вернулось не сразу. Оно подкралось исподтишка — как вор, стесняющийся собственного дыхания.

Слуги подбросили дров в камин. А потом мне принесли бульон.

Сначала я почувствовала его в пальцах ног, потом — в ладонях, сжатых в кулаки на шёлковом покрывале. А потом оно растеклось по груди, будто кто-то осторожно разжёг костёр внутри моей грудной клетки.

Служанка — молодая, с глазами, полными испуга и сочувствия — поднесла ко мне ложку с бульоном. Прозрачный, с золотистыми каплями жира, он пах тимьяном и курицей, и чем-то ещё… Домом. Я не помнила, когда в последний раз ела что-то настоящее. Не для вида. Не для этикета. А потому что тело требовало жизни.

— Пейте, госпожа, — прошептала она. — Медленно… Медленно…

Я попыталась. Но в горле всё сжалось. Бульон обжёг, как слёзы, и я закашлялась, выронив голову на подушку. Слёзы хлынули сами — не от боли, не от страха. От того, что меня кормят. Что меня жалеют. Что меня не бросили.

— Простите… — выдохнула я, стыдясь слабости.

— Ничего, ничего, — служанка мягко вытерла мне подбородок полотенцем. — Вы живы. Это главное.