Книга Жестокий. Моя по контракту, страница 49 – Виктория Кузьмина

БЛЯДЬ!— выругался он вслух, не сдерживаясь. Голова раскалывалась сильнее. Чайник на плите зашипел, закипая. Он налил воды в старую кружку, сунул пакетик дешевого чая. Руки дрожали.

Он снова посмотрел на Алину. На синяк, на запекшуюся кровь. На худые плечи. На пустой холодильник. На телефон с чеками клиники.

Почему? Почему он так с ней? Потому что мог? Потому что она была слабой? Потому что она позволила? Но она не просто позволила. Онавынужденабыла позволять. Ради этой проклятой собаки. Ради последней нитки к отцу.

Его действия были резкими, почти машинальными. Он снова взял телефон

Водителю: — Привези: продуктов, набери всего необходимого и побольше. Затем позвонил бухгалтеру — Соколовой. Доплатить недостаток к окладу. 40 000. Сегодня. Без вопросов.

Он допил чай — горький, дешевый, как вся эта квартира. Стал быстро одеваться, стараясь не смотреть на кровать. Но взгляд сам цеплялся за тонкое запястье с цветным синяком на косточке. За беззащитную линию шеи. За это бледное, лицо.

Одевая куртку у входной двери, он машинально взглянул в маленькое, слегка мутноезеркальце, висевшее на стене. И замер. На смуглой коже его шеи, чуть выше ворота мятой рубашки, темнел небольшой, но отчетливый сине-багровый засос.

"Что за..."— мысль оборвалась. Он наклонился ближе к зеркалу, прищурившись сквозь похмельную боль. Отпечаток чьих-то губ. Еегуб.

И тут, как взрывная волна, его накрыло. Обрывки воспоминаний, вырвавшиеся из алкогольного тумана. Не ярость, не удар — нет. Другое. Мягкая кожа под его губами. Ее резкий вдох, когда он коснулся шеи. Ее тихий стон, смешанный с испугом, когда его язык скользнул по ключице. А потом... потом ее тело под ним. Не сопротивление, а дрожь. Не крик боли, а сдавленный визгудовольствия, когда он... когда его язык...

Волков резко выпрямился, глаза в зеркале расширились от внезапного, оглушающего осознания. Онпомнил. Помнил, как она выгнулась дугой, вцепившись в простыню. Помнил хриплый, отчаянный крик оргазма, прорвавшийся сквозь кулак, которым она зажимала рот. Помнил, как ее тело содрогнулось в его руках, как она сокращалась и текла на его пальцах полностью отдавшись волне чувств, которыеонв ней вызвал. Помнил ее глаза, мутные от слез и шока, но и от... чего-то еще. От невероятного, неконтролируемого наслаждения.

"Сладкая..."— его собственный шепот эхом отозвался в памяти.

Он стоял, уставившись на засос в зеркале, на свое собственное отражение, в котором смешались похмелье, привычная злоба и абсолютное, неподдельное недоумение. Онласкалее. Целовал. Делал ей...хорошо. Доставлял такое удовольствие, что она кричала. И этот след на его шее — немой свидетель его же собственной, немыслимой нежности и одержимости в пьяном угаре. Это было так чуждо, так противоречило всему, что он о себе знал, что вызывало не стыд, а глухой, животный ужас. Ужас от потери контроля не только над ситуацией, но и над самим собой.

Резкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Водитель. Продукты.

Волков оторвал взгляд от зеркала, от этого дьявольского знака. Лицо его окаменело, смыв все проблески смятения. Он открыл дверь, молча взял несколько тяжелых пакетов, сунул водителю крупную купюру без слов и захлопнул дверь. Пакеты он занес на кухню. Пусть лежит. Пустьонаразложит.

Он бросил последний взгляд в сторону кровати. Алина не шевелилась, дыхание было ровным, но поверхностным. Взгляд остановился на шее...под растрепавшимися волосами, он знал, там тоже были следы. Его следы. И ласки, и насилия. Переплетенные в один тугой, болезненный узел.