Книга Пепел на моих крыльях, страница 32 – Рина Белая

Внезапно она взметнула хвостом. Шипы вонзились в его челюсть с яростной силой. Он взревел и дернулся в сторону. Этого хватило, чтобы она метнулась к пролому в стене.

Он кинулся следом. Каменные плиты прогнулись под его тяжестью, воздух наполнился шумом крыльев. Однако ее реакция оказалась быстрее. Он увидел, как она сделала резкий взмах, и в следующий миг ее тело исчезло во тьме за краем пролома.

Сработали руны на ошейнике. Рыча, он остановился у разрушенной стены.

Какое-то время он просто стоял, склонив огромную морду. Проклятая кровь продолжала стекать по его телу, капля за каплей падая на каменный пол.

Как вдруг он почувствовал нечто странное.

Слабое колебание энергии в воздухе. Магия, веками державшая его в плену, сжимающая и сковывающая, больше не была абсолютной.

Она ослабевала.

Ее потоки больше не струились плавно по рунам ошейника. Они словно вытекали, теряя свою силу, медленно, но неотвратимо. Некогда замкнутый круг древнего заклятия больше не был цельным.

Драконица.

Видимо, когда она билась в его челюстях, ее хвост ударил по ошейнику, разрушая часть рун и сбивая веками неизменный поток заклятия.

Огонь пробежал по его нервам.

Он почувствовал силу, которую не ощущал уже бесчисленное количество лет. Она не вернулась к нему полностью, но впервые с момента заточения он знал — оковы больше не такие прочные.

Этого было достаточно.

Он ревел,сотрясая каменные своды яростью и болью векового плена. Когти скользили по металлу, вонзались в него, высекали искры, но этого было мало. Он бился о стены, разбивая камень в пыль, снова и снова ударял ошейником о твердую поверхность, ощущая, как вязь рун трещит и рассыпается под его безумной настойчивостью. Голод, боль, ярость — все смешалось в одном порыве, в одном желании уничтожить оковы. Он не останавливался, не давал себе покоя. Он рвал, крушил, терзал проклятый ошейник, пока, наконец, руны не угасли и металл не поддался.

Магия исчезла, оставив после себя лишь долгожданную свободу.

/Альтана/

Мягкий свет восходящего солнца пробивался сквозь белые облака, вплетая в их густые очертания оттенки золотого и розового. Волны лениво накатывали на берег, оставляя тонкую полоску пены на влажном песке. Легкий утренний туман еще цеплялся за воду, дрожа в первых лучах солнца, а воздух был свеж и прохладен, пропитанный запахом соли и водорослей.

Посреди этой почти безмятежной тишины я стояла в воде, погрузившись в зыбкий мир собственных мыслей. Мое сердце все еще билось быстрее обычного, словно пытаясь вырваться из груди после ужасов прошедшей ночи.

Я опустила взгляд на свое отражение в темной воде.

В любое другое время я бы с восторгом любовалась отражением, поражаясь совершенству очертаний, легкости крыльев, сиянию жемчужной чешуи. Но не сейчас… Сейчас боль вырывала меня из этого момента, напоминая, что ночь позади была далеко не спокойной.

Я просто стояла в воде и, склонив голову, внимательно изучала острые, изящные линии своей морды. Чешуя плавно переходила от мелкой, гладкой у ноздрей к более выраженной, заостренной у висков. Гладкие, чуть изогнутые рога тянулись назад.

Я встретилась взглядом с холодными, светло-синими глазами. Они больше не сияли восторгом, не отражали любопытства и детского изумления. В их глубине плескалась боль.