Книга Пепел на моих крыльях, страница 30 – Рина Белая

Я попыталась вдохнуть, но легкие судорожно сжались, отказываясь принимать пустоту. Грудь болезненно сдавило. Паника вспыхнула с новой силой, требуя всплыть, выбраться наружу. Я дернулась, но вода поглощала любой порыв, гасила каждое резкое движение, подчиняла меня своей тягучей невесомости.

Когда паника немного отступила, я поняла, что дышу, но не в привычном смысле этого слова. Не через ноздри, а через щели в шее, мягко открывающиеся и закрывающиеся при каждом движении тела. Это дыхание было непривычным и незнакомым, все еще вызывающим тревогу. Я вдохнула — плавно, медленно — и почувствовала, как поток воды свободно проходит через эти отверстия, принося кислород и наполняя тело силой. Из ноздрей вырвались пузырьки. Они вспыхнули серебристым светом в отблесках подводной ночи, закружились вокруг, поднимаясь вверх и исчезая в темноте.

Это было странно.

Это было неправильно.

Но это работало.

Я могла дышать здесь. В толще воды, в полной тишине, под черным океаном.

Я двинула лапой, вначале одной, потом второй. Затем подключила к работе хвост. Через мгновение я поняла, что плыву.

Лапы двигались плавно, осторожно, пробираясь сквозь плотные водные массы. Хвост работал ровно, мощными движениями рассекая воду, увлекая меня вперед.

Я не использовала крыло, оно было бесполезным, прижатым к телу, напряженным и ноющим, но меня это больше не беспокоило. Вода больше не пыталась утопить меня, не мешала и не давила.

Она приняла меня, как родную дочь.

/Аш'Шарракс/

Проклятые руны на ошейнике, сжимающем его шею, блокировали магические потоки, не давая расправить крылья и вырваться на свободу. Несколько веков он оставался пленником в каменном чреве, где влажные стены пропитывались ядом его отчаяния.

Бесчисленное количество раз он пытался разорвать магические узы.

Его когти скрежетали по металлу ошейника, хвост, усеянный грубыми костяными наростами, выбивал искры из него, но никакое усилие не могло разрушить оковы. Когда ярость становилась невыносимой, он обращался к своему последнему оружию — проклятой крови. Она бурлила в его венах, но стоило ей вырваться наружу, как все живое, к чему она прикасалась, разлагалось, сгорало, умирало в агонии. Но даже эта смертоносная сила не могла разрушить магические оковы. Казалось, сама тьма насмехалась над ним, приковывая к подземелью, где затхлый воздух с каждым днем становился все гуще, а голод — все сильнее.

С годами голод превратился в болезненную одержимость. Он не знал насыщения, не знал покоя. Каждый вдох был пропитан злобой, каждый выдох — мучением.

Когда в его царство сырости и мрака вошла девушка, он не сразу заметил ее присутствие. Лишь когда носа коснулся ее слабый, пахнущий страхом аромат, остатки разума вспыхнули в сознании единственным словом: «Еда!» Он бросился вперед. Но в тот же миг отпрянул, обожженный вспышкой чистой энергии, которая всегда сопровождала процесс обращения. Этот свет показался ему чуждым, почти святым.

На короткое мгновение в его воспаленном сознании мелькнула мысль: «Драконица». Но инстинкт тут же вытеснил все остальное. Голод пульсировал в венах, древний и жуткий. Он атаковал стремительно, с дикой яростью, словно его несло черное безумие.

Драконица оказалась быстрее, чем он ожидал. Неуклюже оттолкнувшись, она отпрыгнула в сторону. Он тут же ударил снова, рассчитывая, что она взлетит. Хотел убить ее быстро, без лишних мучений, но она снова ускользнула. Ее движения были странными — будто она только осваивала собственное тело и никогда прежде не расправляла крылья. Ему даже показалось, что это одно из первых ее обращений.