Книга Обезьяна – хранительница равновесия, страница 209 – Барбара Мертц

Я вспомнила своего отстранённого, равнодушного отца. Я вспомнила своих братьев, которые игнорировали и оскорбляли меня, пока я не унаследовала папины деньги – единственное, что получила от него. И, вспомнив тёплые объятия Дауда, любовную заботу Кадиджи и предсмертные слова Абдуллы, я осознала, что моя настоящая семья – они, а не равнодушные чужаки, разделявшие со мной имя и кровь. Но слёзы по-прежнему не текли.

А как ему нравилось плести заговоры со мной против Эмерсона – и с Эмерсоном против меня... Я вспомнила самодовольную улыбку, с которой он сообщал: «Каждый из вас пришёл ко мне. И каждый просил ничего не говорить другим»; его театральное ворчание: «Ещё один труп. Каждый год – ещё один труп!» Как он пытался подмигнуть мне…

Именно мелочи, а не что-то большое, ранят сильнее всего. Плотину прорвало, и я бросилась лицом вниз на кровать, заливаясь слезами. Я не услышала, как открылась дверь. Я не ощущала чьего-либо присутствия, пока рука не легла мне на плечо. Это был не Эмерсон. Это была Нефрет, с мокрым лицом и дрожавшими губами. Мы плакали вместе, обнявшись. Объятия Эмерсона утешали меня много раз, но сейчас мне требовалось именно это – другая женщина, чтобы горевать так же, как горевала я, не стыдясь слёз.

Она обнимала меня, пока мои рыдания не перешли в сопение, и я насквозь промочила и свой, и её платок. Я вытерла остатки слёз пальцами.

– Я рада, что это ты, – пробормотала я. – У Эмерсона никогда нет носового платка.

– А ты рада? – Она знала, что моя попытка пошутить – способ восстановить самообладание, но в глазах плескалась тревога. – Я не знала, стоит ли мне входить. Я долго ждала у двери. Я не знала, нужна ли я тебе.

– Ты моя самая любимая дочь, и очень мне нужна.

При этих словах она зарыдала, и я вновь присоединилась к ней, а потом мне пришлось порыться в ящиках в поисках нового платка. Я промыла покрасневшие глаза, пригладила волосы, и мы вместе пошли в гостиную. Там сидели Рамзес, Эмерсон и Давид, который наложил на тарелку еды и принёс её мне. Мы говорили о пустяках, потому что важные вещи всё ещё были слишком болезненными.

– Жаль школу, – вздохнула Нефрет. – Полагаю, её теперь закроют.

– Миссис Вандергельт могла бы взять её на себя, – предположил Рамзес.

– Отличная идея, – обрадовалась я. – Они знают… Сайрусу и Кэтрин уже сообщили о том, что произошло?

Ответил Давид. Глаза у него покраснели, но он был совершенно спокоен; и мне показалось, что он обрёл новую зрелость и уверенность в себе.

– Я написал им. Они ответили, что хотят быть на похоронах сегодня вечером.

– Хорошо. – Я отставила нетронутую еду и встала. – Давид, ты пойдёшь со мной? Мне нужно тебе кое-что сказать.

Из коллекции писем B:

...так что вот увидишь, Лия, дорогая, всё будет хорошо! Тётя Амелия пишет твоим родителям, и я ни на секунду не сомневаюсь, что они сделают всёименно так, как она им говорит.

Не скорби по Абдулле. Если бы он мог выбрать смерть, то выбрал бы именно такую. Будь благодарна за то, что знала его, пусть даже и недолго, и радуйся, как и мы, что он избежал болезни и долгого, медленного угасания.

Думаю, ты бы нашла эти похороны трогательными, несмотря на их необычность. Кортеж возглавляли шесть бедняков, многие из которых были слепыми (что, к сожалению, слишком легко найти в этой стране, где так распространена офтальмия^[222]), скандировавших символ веры: «Нет Бога, кроме Бога, и Мохаммед – пророк его; да благословит его Бог и сохранит его!» Сыновья, племянники и внуки Абдуллы следовали за бедняками, а за ними шли три юноши, которые несли Коран и распевали нежными высокими голосами то ли молитву, то ли стихотворение о Страшном Суде. Слова очень красивые. Я помню лишь несколько стихов: «Я превозношу совершенствоТого, Кто создал всё, что имеет форму. Как щедр Он! Как милостив Он! Как велик Он! Даже если раб восстаёт против Него, Он защищает».