Книга Обезьяна – хранительница равновесия, страница 185 – Барбара Мертц

– Вы будете сегодня ужинать с нами, сэр Эдвард? – спросила я.

– Да, мэм. Я сегодня вечером никуда не собирался. То есть… У вас ведь нет других поручений?

– Я думал... – начал Эмерсон.

– Ты не поедешь в Долину, Эмерсон.

Сэр Эдвард поперхнулся чаем. Вытерев подбородок салфеткой, он истово воскликнул:

– Умоляю вас, сэр, даже не думайте об этом! Скоро стемнеет, и опасность…

– Он прав, Эмерсон. – Я одобрительно кивнула сэру Эдварду. Его забота была настолько искренней, что я пожалела о своих подозрениях. – Мы проведём тихий домашний вечер. Ты не вёл дневник раскопок, как обычно, а мне нужно привести в порядок несколько записей.

– А я, – подхватил сэр Эдвард, – помогу Давиду с фотографированием папируса. Если он, конечно, позволит.

Давид вздрогнул. Он пребывал в глубоком раздумье, и я догадывалась о его мыслях. Он ответил с присущей ему изысканной учтивостью, что будет очень рад помощи, поскольку не всё успел закончить.

– Если у вас есть время, я хотел бы расспросить вас о некоторых предметах в погребальной камере, профессор, – добавил сэр Эдвард. – Меня поразило то, что надписи на гробу, похоже, были изменены. Не могли бы вы объяснить мне…

Этого было достаточно, чтобы привлечь внимание Эмерсона, равно как и Рамзеса. Отвечая на хитроумные вопросы сэра Эдварда, они беседовали только о гробнице, пока не закончился ужин. Да и я вставила пару слов, а Нефрет добавила своё мнение, когда ей удалось быть услышанной. Это была крайне увлекательная дискуссия, но я избавлю читателя от подробностей, которые собираюсь описать в другом месте.^[209]

Единственным, кто не участвовал в беседе, был Давид. Он, как правило, и без того говорил очень мало, поскольку был слишком вежлив, чтобы перебивать — а это порой единственный способ присоединиться к нашим разговорам; но раньше его улыбка выдавала интерес. Теперь же он сидел, словно скелет на пиру^[210], ковыряясь в тарелке. Признаюсь, я испытала облегчение, когда сэр Эдвард и Нефрет увели его в комнату для фотографий.

Остальные принялись за работу, и было очень приятно вернуться к знакомым делам. Эмерсон что-то бурчал и бормотал над своим дневником раскопок, время от времени прерываясь, чтобы попросить меня или Рамзеса проверить какие-либо детали. Рамзес, чья рука почти пришла в норму, что-то набрасывал в своём блокноте, а я снова обратилась к «Книге Мёртвых», как её (ошибочно, но удобно) называют^[211].

Любой учёный признает, что религиозные тексты сложны. Они содержат ряд слов, которых не найдёшь в общепринятом словаре. В моём их точно не было! Я вела список неизвестных слов, собираясь расспросить о них Уолтера. И этот список нынче занимал несколько листов. Я хмуро разглядывала один из них, когда Рамзес встал, потянулся и наклонился над моим стулом.

– По-прежнему взвешивание сердца? – спросил он. – Ты работала над этим вчера. У тебя какие-нибудь трудности?

– Вовсе нет, – ответила я, переворачивая лист. Я намеревалась улучить подходящий момент и побеседовать с Уолтером о своих трудностях, но не могла заставить себя обратиться за помощью к Рамзесу. Слабость характера, признаюсь, но никто не идеален.

– Эта сцена меня завораживает, – объяснила я. – Сама по себе эта концепция весьма примечательна для языческой культуры, никогда не знавшей учения истинной веры.