Книга Проект "Женить Дракона". Дедлайн: вчера!, страница 46 – Екатерина Незабудкина

Решение было принято. Оно опустилось на меня холодной, тяжёлой решимостью.

Я прочту его. Но я составлю для себя протокол. Непробиваемый свод правил.

Правило № 1: Я — не читатель. Я — исследователь. Никаких эмоций, никакого сопереживания. Только холодный, беспристрастный сбор и анализ данных.

Правило № 2: Вся информация, полученная из этого дневника, будет использована исключительно в терапевтических интересах «объекта исследования», то есть Каэлана, для достижения основной цели проекта — его возвращения к жизни. Никакой личной выгоды, никакого злоупотребления.

Правило № 3: Я никогда, ни при какихобстоятельствах, ни единым словом или намеком не упомяну в разговоре с ним о том, что я прочла. Это станет моим знанием. Моим инструментом. И моей ношей.

Поздним вечером, когда древняя башня погрузилась в густую, бархатную тишину, я создала себе рабочее место. Зажгла на столе единственную свечу, чей огонек был не романтичным, а сосредоточенным и строгим. Принесла из кухни чашку дымящегося травяного отвара, чтобы сохранить ясность ума. Это была не праздная читка перед сном. Это была ночная смена. Операция.

Я взяла в руки дневник. Кожаная обложка под пальцами была гладкой и прохладной, как камень. Я сделала глубокий, леденящий легкие вдох, словно ныряя в темную, холодную воду неизведанного озера.

И открыла первую страницу.

Почерк… он был не таким, как сейчас — каллиграфически точный, выверенный, почти безжизненный. Этот был размашистым, живым, полным энергии, летящих петель и смелых росчерков. Сейсмограф молодого, пылкого, ещё не раненого сердца.

Первая запись была датирована днём, который в этом мире назывался «Днём Первой Росы». Строчки, выведенные с нетерпеливым нажимом, врезались мне прямо в сознание.

«Сегодня я встретил её. Она смеялась, и мне показалось, что в мире впервые появилось солнце».

Эта первая строка была ловушкой. Идеально подстроенной под мой аналитический склад ума, и оттого — ещё более коварной. Она не была похожа на сухой отчет или историческую хронику. Это была поэзия. Сырая, наивная, обезоруживающе искренняя, бьющая наотмашь своей незащищенностью.

Мой аналитический ум, натренированный годами сводить человеческие души к графикам и KPI, взвыл в тревоге и бросился возводить бастионы из формулировок, цепляясь за них, как за спасательный круг в опасном омуте.

«Объект проявляет склонность к поэтическим метафорам при описании потенциального партнёра. Высокий уровень первоначальной идеализации». Я вывела это на отдельном листе каллиграфическим почерком, словно само действие могло упорядочить хаос.

«Фиксация на нематериальных атрибутах партнёра. Потенциальный фактор риска при долгосрочном планировании». Ещё одна пометка. Ещё один кирпич в стене, которую я возводила между собой и этим текстом. Но с каждой следующей страницей мой профессиональный цинизм давал трещину, а стена, которую я так отчаянно строила, рушилась, погребая меня под обломками чужих чувств.

Дневник был не просто хроникой романа. Это было вскрытие души, произведенное без анестезии. Молодой Каэлан, которому на тот момент было всего пару сотен лет — совсем молодой мужчина по драконьим меркам, — был не похож на того саркастичного, холодного затворника, которого я знала. Он был… живым. Пульсирующим жизнью, наполненным таким любопытством к миру, такой страстью к знаниям и почти детским восторгом, что страницы, казалось, источали тепло.