Книга Личная ассистентка для орка, страница 51 – Рина Мадьяр, Тая Мару

Они переглядываются. Молчат. Потом Томас кивает, коротко и резко.

— Ладно. За шум мы отвечаем.

Мы выходим в уже совсем тёмные переулки. Я иду посередине, и уродливая сирень моего платья поглощает скудный свет, делая меня тёмным пятном. Томас и Лео шагают по бокам, их тени длинны и неуклюжи. Мы не похожи на отряд. Мы похожи на странную, печальную процессию.

Двор герцогини ослепляет. Каждый фонарь словно маленькое солнце, музыка льётся из распахнутых окон, смех звучит стеклянно и беззаботно. Всё это кажется бутафорским, ненастоящим. Лора указала на узкую калитку у высокой стены для поставок и слуг. Сердце колотится так громко, что я боюсь, его услышат.

Проскальзываем внутрь. В узком, пропахшем луком и пирогами коридоре сталкиваемся с юным поварёнком. Его взгляд пробегает по моему нелепому платью, по грубым лицам Томаса и Лео, после чего он молча отступает к стене, делая вид, что увлечённо рассматривает пятно на потолке. Мы проходим.

Томас и Лео остаются в тени у огромной двери, ведущей в подсобки. Их лица напряжены. Я одна выхожу на террасу, залитую светом из зала.

И вот он, бальный зал. Калейдоскоп шёлка, атласа, сверкающих кружев. Моё сиреневое платье с дутыми рукавами не просто выделяется. Оно кричит здесь о дурном вкусе, о бедности, о прошлой эпохе. Взгляды не скользят мимо цепляются. Я вижу, как дамы замирают на полуслове, их глаза, привыкшие к светской скуке, вдруг загораются живым, жадным интересом. Вот оно, развлечение! Мужчины оборачиваются, их взгляды оценивающие, но без мужского любопытства. Я не объект желания, я социальный курьёз.

Я ловлю в огромном зеркале в золочёной раме своё отражение. Жалкая фигура в нелепых буфах. И в этот миг до меня доходит вся глубина замысла Лоры. Жалость это оружие двойного действия. Пока они смакуют детали моего падения, обсуждают покрой и цвет, их сознание отключает более сложные механизмы: страх, расчёт, осторожность. Им не нужно защищаться от жалкой женщины. Я превращусь для них в живую, ходячую сплетню, а не в издателя “Молота”.

Я, прямая как палка, иду через зал. Люди расступаются, не из уважения, а из инстинктивного желания не испачкаться об моё неудачничество. Их мир настолько мал, что в нём есть место только для кружев и сплетен. Я позволяю им думать так. Пусть думают.

Нахожу барона де Верни у большого мраморного камина. Он беседует с кем-то, жестикулируя бокалом.Его взгляд скользит по мне, когда я останавливаюсь в двух шагах. Сначала он видит только платье. Его брови почти незаметно приподнимаются и во взгляде читается культурный шок, лёгкое отвращение человека со вкусом к безвкусице. Потом его взгляд добирается до моего лица. До глаз. И в них что-то щёлкает. Он видит контраст. Убогую обёртку и негнущееся содержимое. Его лёгкая усмешка замирает.

— Барон, — говорю я тихо, но чётко, перекрывая музыку. — Маргарита Вивьер. Мне нужно пять минут. Как человеку, у которого есть доказательства, что ваш угольный завод платит двойную цену из-за схем де Ланкра. И это лишь начало списка.

Я не прошу. Я заявляю. Бью в его главную слабость, а именно в кошелёк и деловую репутацию. Он замирает. Его собеседник, почуяв неладное, с испуганной учтивостью отступает. Жалость, которую должно было вызвать платье, здесь работает как контрастное вещество. На её фоне мои слова, сухие и деловые, кажутся трезвым, отчаянным расчётом.