Книга Ошибочка вышла, страница 50 – Ника Ракитина, Варвара Кислинская

Вился и вился рассказ о разлученных влюбленных, и понимала Марина, что дар у Аркадия Илларионовича такой же, как у Елизаветы Львовны — оживлять историю. Словно воочию видела она ту Лизоньку, что пыталась бежать из-под отцовской руки к любимому, да была поймана. Обручение ее с Ланским видела. И следующие четыре попытки побега до свадьбы, что задержалась аж на шесть лет — отправили молодого Александра Вениаминовича на шинджурскую границу, неспокойно там тогда было, и Лев Плещеев дочку отпускать отказался.

И саму свадьбу видела, как шла, опустив глаза, невеста, как кусал губы за колонной в храме Доничев. А еще случайную встречу пять лет спустя: Елизавета Львовна вела маленьких дочекгулять, когда столкнулась с Аркадием Илларионовичем. Остановились оба и смотрели друг на друга долго-долго. Ничего не сказали, так и разошлись.

Видела и то, как перспективный сотрудник делового приказа добровольцем на фронт уходил, когда Двинляндская война началась, и как беременная сыном Ланская за руки его хватала, молила: «Аркашенька, хоть ты останься». И как унтер-офицер Доничев с взводом своим супруга государыни императрицы с другим штабным составом из плена вызволял, за что и получил личное дворянство позднее. И был среди тех штабных Александр Ланской, раненый, чуть живой. На себе его Аркадий Илларионович вынес, до целителей дотащил и так тех застращал, чтобы выходили, что через месяц отправили Лизонькиного мужа домой — больного еще, но целого.

С содроганием смотрела девушка на руины Чунига и на выжженную землю бывшего имения Плещеевых. Никого там в живых не осталось: ни Льва Плещеева с женой и двумя внучками, ни мастеров-стеклодувов с семьями. И казалось, это ее, а не Доничева, злость и ненависть, боль и отчаянье заставляют вгрызаться в работу, изыскивать пути и средства восстановления родной страны. И даже как-то мимо прошло известие, что еще до окончания военных действий Елизавета Львовна с мужем и маленьким сыном уехала в имение Ланских.

— Не знал я, что она овдовела. Не знал! — рвано вздохнул Аркадий Илларионович. Глаза его блестели. — Война Ланского через два года догнала. Видит бог, я бы женился. И Сережку бы как своего вырастил. А там, может, и своих завели бы. Хоть бы написала, чай, не чужие. Но она же гордая, — он махнул рукой, потом плечами пожал. — А может, и не знала, что я жив остался. О судьбе ее это я потом уже, от Сергея в Китеже узнал. Ланской, он же широкой души дурак был, деньгами сорил. Досорился. Сам помер и жене одни долги оставил. И брат ее тоже, наследник Плещеевых. На той же войне. Лизоньке все продать пришлось: и землю под Чунигом, и драгоценности, и старину всякую, что предки ее хранили. А она сына подняла, хорошего человека вырастила. Я его как увидел — сразу узнал. Весь в отца, одно лицо. От матери ничего не взял. Я, когда спросил, не сын ли, не надеялся ни на что. А он, вы представьте, сказал, что слышал обо мне от матушки, мол, дружили в детстве, а после отцу его я жизнь спас. Славный он, — Доничев снова замолчал,но на этот раз никто не мешал ему вспоминать. — Я как узнал, что Лизонька снова одна осталась, покой потерял. Вот и как пришел мне срок пенсиона, так и уволился из университета. Отпускать не хотели. А только душа уже к ней летела. Вы думаете, я из-за дочери в Ухарск переехал? Да с чего бы. Мирослава моя замужем в Свийске. Оно, конечно, ближе, чем до Китежа, кто ж спорит, но хотел бы — к ней подался бы. Из-за Лизоньки я здесь, из-за нее одной. Почитай, третий год вокруг хожу, сопли жую, все боюсь к ней подойти. Ну как погонит. А вот подошел бы вовремя, глядишь, и защитить сумел бы.