Книга Попаданка. Тайны модистки Екатерины., страница 69 – Людмила Вовченко

Ржевский был рядом. Не всегда легко. Не всегда мягко. Но честно.

Однажды ночью, уже много лет спустя, Елизавета достала брошь.

Она знала — когда.

Знала — куда.

И знала — зачем.

На броше была именно та гравировка с которой всё началось.

Она написала письмо. Короткое потому что знала что писала себе той которая будет в будущем. Без объяснений. Только гравировка .

Лучшей модистке.

От Екатерины.

Вовремя.

Ларец ушёл надёжной почтой. Той самой, что переживёт века, сменит названия, формы, но доставит послание точно.

Потому что некоторые вещи не зависят от времени.

Они зависят от выбора.

А Елизавета Оболенская свой выбор сделала.

Эпилог

В придворных бумагах имя Елизаветы Оболенской появлялось редко — слишком редко для женщины, чьё влияние ощущалось повсюду. Она не подписывала указов, не командовала полками и не произносила речей с балконов. Но стоило внимательнее вглядеться в быт двора, в привычки знати, в новые вкусы и странные, на первый взгляд, изменения — и тень её присутствия проступала почти в каждом из них.

Сначала исчезли парики.

Не сразу, не резко — Екатерина была слишком умна, чтобы ломать привычки грубо. Но однажды при дворе заговорили, что государыня всё чаще предпочитает «живые причёски», лёгкие, ухоженные, подчёркивающие форму головы и характер лица. Потом появились фрейлины — без пудры, с мягко уложенными волосами, пахнущие не мукой и ладаном, а травами, маслами, чем-то свежим и почти неприлично приятным.

— Это новая мода, — шептали одни.

— Это прихоть государыни, — пожимали плечами другие.

— Это влияние Оболенской, — говорили третьи, понижая голос.

Злые языки утверждали, что Елизавета Оболенская умела не только укладывать волосы, но и слова. Что в её присутствии Екатерина смеялась чаще обычного — и выходила из будуара необычайно довольной. Что после некоторых разговоров при дворе неожиданно менялись фавориты, кто-то стремительно поднимался, а кто-то так же стремительно исчезал из поля зрения. Никаких доказательств, разумеется, не существовало. Но совпадений становилось слишком много.

С маскарадами произошло то же самое.

Они перестали быть просто пышными. Они стали продуманными. Каждый костюм говорил, каждый образ имел смысл, каждое движение работало на впечатление. За границей ещё долго гадали, каким образом русский двор вдруг стал задавать тон европейской моде, не копируя, а опережая. Французские дипломаты ворчали, австрийцы завидовали, а английские леди тайно заказывали эскизы через третьи руки.

Особенно обсуждали собак.

Болонки Екатерины — ухоженные, аккуратно подстриженные, с лентами и маленькими украшениями — произвели настоящий фурор. Сначала это вызывало смех. Потом — подражание. Потом — моду. При дворе появились первые «собачьи мастерицы», затем — отдельные салоны, а позже и целые школы ухода за животными. И если кто-то пытался язвить, что это пустяки, то очень быстро затыкался: ухоженная собакастала таким же признаком статуса, как карета или драгоценности.

Аптекари тоже начали меняться.

Рядом с привычными настойками и порошками появились кремы, бальзамы, ароматные масла. Говорили, что некоторые рецепты шли «от Оболенской», и что она настояла — именно настояла — на том, чтобы в составы не входили вредные краски и тяжёлые металлы. Один придворный врач как-то заметил в узком кругу, что с тех пор кожа у дам стала выглядеть лучше, а обмороков — меньше. Его тут же попросили говорить потише.