Книга Попаданка. Тайны модистки Екатерины., страница 57 – Людмила Вовченко

Сестра фыркнула. Монашка… кажется, тоже едва сдержала улыбку, но тут же сделала вид, что это был кашель.

Городвстретил их шумом — не громким, а многослойным, как оркестр, который настраивается: тут стук копыт, там крики торговцев, где-то звяканье посуды, визг колёс, смех, ругань, лай собак. Воздух был густой — пахло конским потом, дымом, сыростью от реки и сладкой выпечкой, что тянулась из лавок, будто город нарочно дразнил тех, кто приехал сюда не гулять, а решать судьбу.

Елизавета смотрела вокруг и ловила себя на странной двойственности: с одной стороны — восторг, как у туристки, попавшей в оживший фильм; с другой — деловая злость, потому что она сюда не ради красоты. Красоту она себе ещё устроит. Но сначала — счетоводы.

Они остановились у лавки аптекаря — той самой, где уже делали первые пробные партии румян и помады. Вывеска была скромная, но внутри пахло так, что Елизавета почти физически расслабилась: сушёные травы, спиртовые настойки, мята, лаванда, что-то смолистое, как сосна. Запах профессионализма. Запах порядка.

Аптекарь — мужчина сухой, с носом, который будто всю жизнь принюхивался к опасности — поклонился сестре, посмотрел на Елизавету, как на явление, и на монашку — как на моральный вызов.

— Сударыня Оболенская, — сказал он почтительно. — Я… признателен за честь.

— А я признательна за то, что у вас руки растут откуда надо, — ответила Елизавета ласково, но с лёгкой насмешкой. — Мне нужна ещё партия. И не спорьте. Мне нужно много.

Из-за занавески выглянула девушка — дочь аптекаря. Рыжеватая, с россыпью веснушек и глазами, которые горели любопытством. Она увидела Елизавету и сразу шагнула ближе, будто её тянуло магнитом.

— Сударыня… я… я попыталась сделать тот оттенок… «пыльную розу»… — выпалила она и тут же покраснела, потому что в этом времени женщинам полагалось молчать, пока старшие говорят.

Елизавета прищурилась, оценивающе.

— Покажи.

Аптекарь нахмурился:

— Дочь…

Елизавета подняла ладонь:

— Не мешайте. Я не для того сюда пришла, чтобы ваш талант сгнил в чулане.

Девушка вынесла маленькую коробочку. Елизавета открыла — внутри была мазь, чуть неровная по структуре, но цвет… цвет был почти правильный. Чуть теплее, чем надо, но это уже можно поправить.

— Неплохо, — сказала Елизавета. — Только добавь каплю… — она задумалась, — каплю чего-то холодного. Может, настой фиалки? Или… у вас есть сушёная черника?

Девушка распахнула глаза.

— Есть!

— Вот и отлично. А теперь слушай: если хочешь учиться — будешь учиться. Мне нужен человек, который умеет смешивать цвета. И не только для лица. Для жизни тоже.

Монашка тихо перекрестилась, но уже без прежнего ужаса. Сестра покачала головой и пробормотала:

— Ты опасная женщина, Лиза. Ты людям головы поворачиваешь.

— Я парикмахер, — фыркнула Елизавета. — Это моя работа.

Они вышли из аптеки с пакетами, в которых шуршали баночки и мешочки с травами. Монашка несла всё это, как будто несла запрещённые книги. Сестра держалась строго, но в уголках губ у неё играла улыбка: она явно начинала получать удовольствие от того, как Елизавета ломает привычные правила.

Следующим пунктом была контора — то место, куда указывало письмо. Не дворец, не храм, не светская гостиная. Скучная, каменная, с дверью, которая скрипит так, будто сама устала от человеческих долгов.