Книга Семь моих смертей, страница 234 – Ефимия Летова

- Я и сам не верил. Но… иначе всё было бы не так, верно?

- Верно.

Я выдыхаю, тяну его за руку, и мы идём. Если тебя держат за руку, идти, даже прихрамывая, гораздо легче.

Шегели и шегельки с насторожёнными, но не тревожными лицами смотрят на нас, молчат и не мешают – я их предупредила. Мы заходим в аври, Тшилаба стоит у входа в кхэр, спрятав руки в складках юбки. Стайка черноволосых детей от года до девяти лет выбегает к нам навстречу из кхэра.

Я опускаюсь на корточки и вытягиваю руки – от группы детей отделяется одна крепенькая фигурка. Верейна бежит ко мне, шлёпая босыми ногами по земле. Пару дней назад ей исполнился год и десять месяцев. Она привыкла к шегельским порядкам и не ходит за мной хвостиком, проводя большую часть времени с детьми в аври или кхэре и безропотно принимая помощь от любого взрослого. Но всё равно незнакомый высокий светловолосый чужак, пристально глядящий на нас, немного пугает её, и она закрывает ладошками лицо, заворачиваясьв мои руки.

Я назвала её, сложив оба наших имени. Официально, по документам, Верейна – дочка одной из моих шегельских приятельниц – я так боялась, что кто-то может её у меня отнять. Что кто-то может использовать её, как когда-то Арванда – против меня, против Ривейна.

И судя по лицу Ривейна, он действительно ничего о ней и не знал. Хотя должен был предполагать что-то подобное, просто обязан. Мог копнуть глубже, впрочем, я так старательно спрятала все следы… Могла проговориться догадавшаяся обо всём Марана или кто-то из лекарей, или... Ни Джус, ни братья о ней не знали. И сейчас я чувствую себя так, как будто сама достала из ножен лезвие, подставила его к собственной шее и вложила рукоять Ривейну в руки. Я клялась себе и небу над головой, что он никогда о ней не узнает. И не узнал бы.

Если бы я не доверилась ему, наконец, целиком и полностью.

Верейка молчит – она редко плачет и говорит обычно только со своими, заговорила она рано, не очень чётко, зато слов знает много, и по-нашему, и на шегельском наречии вперемешку. У неё чуть вьющиеся пушистым облачком волосы, я выкрасила их в чёрный цвет, чтобы она меньше отличалась от других детей, кожа, конечно, светлее, но из-за пыли кажется темной. Ривейн не говорит ни слова, а я беру ручку Вереи в свою так, чтобы было видно треугольное белое пятнышко непрокрашенной кожи на её правой руке между большим и указательным пальчиками.

- Возможно, ты не веришь, что она твоя, – говорю я тихо. – Но она твоя. Применяй любую магию, какая существует в нашем мире, проверяй. Я жила у Пегого до его смерти, но он не был моим любовником, ни разу, я соврала тебе, опять, но сейчас не вру. Пегий был вором и убийцей, но, как это не смешно звучит, благородным человеком. И он не воспользовался… У него нет могилы, но если бы была, я бы на неё ходила. У меня никого после тебя не было, Ривейн. Я узнала о ней в день снятия полномочий. Я почти потеряла её, после того, как сбежала, беременность удалось сохранить с трудом. Но удалось, как видишь.

Ривейн молчит, но я чувствую, какая буря у него внутри.

- Она похожа на тебя, но, возможно, только для меня, дальше видно будет. Волосы у неё светлые, это краска. Никто о ней не знает, никто не узнает, если захочешь, во всяком случае, от меня. И мне от тебя ничего не надо, если честно. Нитрона, ни денег. То есть… мне очень много от тебя надо. Например, тебя. Твоего доверия, твоего прощения и… всего остального. Но я не хочу ни просить, ни требовать. Только… только если ты сам этого всё ещё хочешь. Меня. Нас с Вереей. Она родилась через восемь месяцев после коронации.