Книга Жена двух драконов, страница 8 – Йона Янссон

Венетия улыбалась — так приказал отец. Улыбка казалась вырезанной на лице ножом послушания. Щеки уже болели от напряжения, но ослушаться родителя она не смела. Каждый мускул горел огнем; эта гримаса радости была изнурительнее самого тяжелого труда. Проявить непокорность было бы неразумно: все слышали истории о том, как из-за одного слова оскорбленных послов Золотой Дракон испепелял города. И потому девушка улыбалась. Улыбалась, глядя, как Джидей проливает красное вино на скатерть, и пятно расползается, словно кровь из раны. Улыбалась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Мэр вел с Симеем оживленную беседу. Голос отца, обычно уверенный, теперь звучал натянуто и подобострастно. Он то и дело наклонялся к грузному гостю, кивал, вставлял учтивые реплики. Хозяин часто склонял голову, что-то втолковывая, а Симей нет-нет да и поглядывал на Венетию. Взгляд посла был тяжелым, оценивающим; он скользил по лицу девушки, волосам, плечам, задерживаясь на складках платья. Так не мужчина смотрит на женщину, а купец — на товар, который вот-вот выставят на торги.

Наконец, толстяк наклонился к Либею и шепнул ему что-то на ухо, тот повернулся к Джидею и передал слова дальше. Шепоток прошел между ними, как змеиный шелест. Вслед за этим все трое уставились на Венетию, а затем как нив чем не бывало вернулись к трапезе. Момент коллективного, молчаливого внимания длился всего несколько секунд, но для несчастной он растянулся в вечность. Ей стало холодно, будто на голову вылили ушат ледяной воды. Она почувствовала себя дичью, на которую навели ружья, но по какой-то причине решили пока не стрелять.

Венетия опустила глаза в тарелку, пытаясь скрыть панику. Музыка продолжала играть, придворные — притворно смеяться, но для нее мир теперь раскололся надвое. В этот миг она перестала быть дочерью мэра, превратившись в вещь, в товар, и от этой мысли ледяной холод сковал спину.

Время перевалило за полночь, когда пир наконец начал выдыхаться. Восковые свечи оплыли, отбрасывая на стены пляшущие, уродливо вытянутые тени. Воздух стал спертым и вязким, насыщенным испарениями вина, перегара и человеческой усталостью. Музыканты, чьи пальцы онемели от многочасовой игры, сбивались с ритма, и некогда бодрая мелодия теперь звучала как похоронный марш на расстроенных инструментах.

Отец встал. Движение было резким, почти судорожным, выдавая то колоссальное напряжение, с которым он держал маску радушного хозяина весь вечер. Мужчина поднял руки и трижды громко хлопнул в ладоши. Сухой, резкий звук, подобный выстрелу, разрезал уставшую атмосферу зала, заставив всех вздрогнуть.

Музыка оборвалась на полуслове. Воцарилась звенящая тишина, в которой слышалось лишь тяжелое сопение наевшихся послов да треск догорающих поленьев в камине.

— Достопочтенные послы желают осмотреть дворец и увидеть собранные дары для повелителя, — объявил отец. Голос его прозвучал неестественно громко, и в нем не осталось ни капли прежней подобострастной теплоты. Теперь так говорил человек, исполняющий последний, самый тягостный ритуал.

Музыканты заиграли спокойную мелодию, придворные встали и согнулись в поклоне. Движения их были механическими, заученными. Люди замерли, уткнувшись взглядами в узоры на каменном полу, и не смели поднять голов, пока отяжелевшие от еды послы выбирались из-за стола, опираясь на подлокотники. Зрелище было одновременно унизительным и комичным: тучные тела с трудом покидали глубокие кресла, красные лица исказились от натуги. Гости кряхтели, отдувались, и все это — под почтительное молчание всего двора.