Книга Жена двух драконов, страница 7 – Йона Янссон

— Достопочтенные послы великого Золотого Дракона, господа Симей, Либей и Джидей, готовы принять дань во имя повелителя гор! И да устрашатся имени его все, кто слышит его!

Слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Фраза «принять дань» прозвучала как «вынести приговор».

Обменявшись с мэром традиционными приветствиями, они направились во дворец. Отец шел впереди, отмеряя шаг — ни быстрый, ни медленный, идеально выверенный шаг подобострастия. А позади, как три коршуна,плыли послы. Их глаза бегло и оценивающе скользили по фасадам домов и лицам горожан, выискивая малейший изъян.

Жители оставались на своих местах: им было запрещено покидать площадь, пока гости не уедут — а случиться это должно было не раньше утра. Все принесли с собой воду, немного хлеба и теплую одежду на ночь. Люди стали заложниками собственного страха. Тех, кто посмел бы ослушаться, ждала страшная участь — их отправляли к дракону, и больше их никто не видел. Говорили, что они становились обедом для золотого чудовища. И все здесь, от мала до велика, знали: это не сказки, а закон их жизни, данный свыше.

Венетия отвернулась от балкона. Представление закончилось. Начиналась главная часть — пир, где блюдами будут служить не только яства, но и человеческие души. И ей, она чувствовала это кожей, предстояло стать главным угощением.

Воздух в пиршественном зале был густым и тяжелым, как сироп. Он состоял из множества запахов: душного аромата восточных благовоний, скрывающих менее приятные испарения, тяжелого духа жареного мяса и сладких вин, и едкого запаха пота, выделяющегося от страха. Казалось, даже факелы на стенах горели тусклее, робко отступая перед напыщенной важностью гостей.

Столы ломились от яств, но вся эта роскошь выглядела крикливо и неуместно, словно нищенка, нарядившаяся в краденые бриллианты. В суровом горном Трегоре ананасы и финики смотрелись так же естественно, как снег в пустыне. Каждое блюдо было молчаливым криком, попыткой доказать: «Мы достойны! Мы не нищие! Пощадите нас!»

На пиру Венетию усадили подле посла в рубиновых одеждах, тогда как отец занял место рядом с облаченным в золото Симеем. Девушка оказалась зажатой между костлявым локтем старика Джидея и спиной соседа-придворного — настоящая ловушка. Веселая музыка не смолкала, а блюда сменялись с такой быстротой, что дочь мэра едва успевала их рассмотреть, не то что попробовать. Впрочем, аппетита у нее не было вовсе. Ком стоял в горле, и каждое поднесенное ко рту кушанье казалось безвкусным, словно зола. Венетия лишь делала вид, что ест, безучастно двигая кусочки по тарелке, в то время как внутренности сжимались в тугой, болезненный узел.

Мысленно она переносилась за стены дворца. Каждый год после пира отец раздавал еду горожанам, вынужденным весь день и ночь ждать у ворот.Венетия ясно видела их: бледные, усталые лица, дети в потертых плащах, прижимающиеся к коленям матерей. Люди стояли там, под холодными звездами, пока в зале рекой лилось вино, а жир стекал с подбородков тех, кто держал их судьбы в своих мясистых руках.

Послы же вполне успевали отдавать должное всем яствам. Даже Джидей, несмотря на возраст и худобу, поглощал мясо и пироги едва ли не быстрее своих тучных товарищей. Наблюдать за этим было одновременно отвратительно и гипнотизирующе. Симей и Либей ели шумно, чавкали, облизывали пальцы; их налитые кровью лица лоснились от жира. Джидей же уничтожал пищу с сухой, почти научной методичностью. Костлявые пальцы старика двигались с поразительной скоростью, разрывая мясо, а челюсти работали безостановочно, подобно жвалам насекомого-хищника. Казалось, он не получал удовольствия, а просто исполнял процедуру, пополняя запасы высохшей плоти. При этом его черные блестящие глаза постоянно блуждали по залу, все подмечая и запоминая.