Книга Жена двух драконов, страница 110 – Йона Янссон

Випсаний. Он нашел ее.

Венетия смотрела в гигантский, размером со щит, глаз. Он был так близко, что в нем отражалось ее крошечное лицо. Вертикальный зрачок медленно сужался, фокусируясь. Горячее дыхание пахло кровью и смертью.

В этот миг исчез страх. Исчезла ненависть. Не осталось даже удивления — лишь пустота и один немой вопрос, застывший в сознании при взгляде в глаза чудовищу, пришедшему вытащить ее из могилы: «Зачем?»

В тишине, нарушаемой лишь тяжелым хриплым дыханием, Венетия начала различать детали, превращавшие величественный ужас облика мужа в трагедию.

Он был чудовищно ранен. Перед ней лежал не безупречный бог войны, явившийся в покои, а умирающийвоин, вернувшийся с последней битвы. Великолепная золотая чешуя, казавшаяся неуязвимой, во многих местах была содрана до мяса. На шее и плечах зияли глубокие борозды — следы когтей Лисистрата, — из которых сочилась густая, почти черная драконья кровь. Она медленно стекала по золотым пластинам, и этот контраст алого и золотого был невыносимо прекрасен и ужасен.

Одно из могучих крыльев было сломано: оно висело под неестественным углом, кожистая перепонка превратилась в лохмотья, наружу торчал острый обломок белой кости. Из приоткрытой пасти вместе с клубами дыма капала кровь, образуя на камнях шипящую лужицу. Он победил. Но победа стоила жизни.

Однако страшнее ран был глаз. Тот самый золотой взор — холодный, безразличный, божественно-отстраненный — изменился. Теперь его затягивала пелена боли, а в глубине не было ни ярости, ни триумфа. Там плескалась бесконечная усталость существа, дошедшего до предела вечной битвы.

И еще кое-что. То, чего Венетия никогда не видела в нем прежде, ни в облике человека, ни в облике зверя. Раскаяние. Сожаление. Не вина — существа вроде него не знают вины, — но глубокая трагическая скорбь о том, что все случилось именно так. В его взгляде читался немой вопрос: «Стоило ли оно того?»

Випсаний не мог говорить. Он издал тихий низкий рокот, от которого задрожал воздух в тесной пещере. Не угроза и не приказ, а слабый, почти жалобный зов.

Медленно, с невероятной осторожностью, чтобы не обрушить свод, он протянул один-единственный коготь — тот самый, что мог бы пронзить жену насквозь. Подцепив тяжелую плиту, прижимавшую ее ноги, дракон не отбросил камень, а поднял его плавно и аккуратно положил в стороне, словно это было хрупкое стекло.

Ноги освободились. Она была спасена.

Взгляд зверя снова обратился к ней, и в нем мелькнуло беспокойство. Он опустил голову, огромная ноздря зависла у самого живота, втягивая воздух. Он проверял, жив ли тот, ради кого, возможно, и была затеяна эта война.

Лежа в пыли и собственной крови, глядя на умирающее божество, Венетия почувствовала, как испаряются отвращение и страх. Их смыло волной иного, мощного чувства. Не любви — жалости. Безмерной жалости к одинокому правителю, который выиграл войну, но потерял все остальное. И который в свой последний час пришел не на трон, а в эту темную дыру— спасать ту, что его предала.

Убедившись, что дитя живо, он медленно отстранился. В глазах мелькнуло облегчение. Издав тот же тихий рокочущий звук, дракон осторожно подтолкнул ее мордой к свету, к выходу.

Шатаясь, Венетия поднялась. Тело было одной сплошной раной, но боли она не чувствовала. Двигаясь как во сне, ведомая безмолвным приказом, она выбралась из каменной могилы на поверхность.